Пекин. Часть 2: хутуны и их традиции
Я немного знаком с творчеством Лао Шэ, китайского писателя и драматурга первой половины ХХ века. Читать восточную литературу трудно: красоту слога с этих бесконечно иных языков нельзя перевести, лишь создать её заново, а главное - иной там сам ход мысли: то, что мы поняли бы с полуслова - разъясняется несколько страниц, а то, что нам нужно разъяснять несколько страниц - проскакивает полунамёком. Поэтому в "Рикше" или "Чайной" я мало запомнил характеры и коллизии, больше - саму атмосферу старого Пекина, бурлящего людского котла, огромного равнодушного города, где крошечный человечек ползёт наверх, раз за разом сверзаясь. Крупнейший город мира до 1820-х годов, Пекин был настоящим мегаполисом со всей отчуждённостью, и при этом - со средневековыми бесправием и нищетой. Но места, где тягал свою рикшу Сянцзы по прозвищу Лото (Верблюд) и где шли в чайную "Юйтай" её разношёрстные завсегдатаи, можно видеть и ныне: ведь с блеском штаб-квартир, строгостями властей, высокотехнологичными водоробусами и крупнейшим в мире метрополитеном, о которых я рассказывал в прошлой части, соседствуют хутуны, дословно - переулки, или может, чтобы поэтично - закоулки.
В социальном плане разновидность среднеазиатских махаллей, в бытовом - что-то вроде ленинградских коммуналок или частного сектора "без удобств" постсоветских окраин, хутуны подступают к самому-самому центру: на вводном кадре, например, видны башни у площади Тяньаньмэнь. Впервые прочтя о хутунах лет 20 назад в каком-то путеводителе, я был уверен, что они доживают последние годы. Но и теперь в них кипит жизнь: хутуны - такая же столичная традиция, как пекинская опера или пекинская утка, которым также будет посвящён сегодняшний рассказ.
Безусловно, самое потрясающее в хутунах - расположение: 4-7-этажные "цзэдунки и 20-40-этажные "цзинпинки" в Китае давно определяют обликов городов. Длинные ряд кирпичных фанз без удобств видишь теперь только в сёлах... и, против всякой логики, самом центре столицы. Причём ближе ко 2-й Окружной (аналог Садового кольца) это могут быть кварталы частного сектора во дворах новостроек:
Или зелёные улицы с широкими тротуарами, где отходящие переулки можно соотнести с подъездами или коммуналками:
О таком устройстве могут напоминать гирлянды электросчётчиков на входе в хутун:
Или необычайная концентрация общественных туалетов, порой расположенных буквально через каждые 50 метров. Сами туалеты - безупречно опрятны и открыты для всех, и как-то даже не сразу понимаешь, что каждый из них принадлежит какому-нибудь хутуну, а Партия судит по их состоянию о высокой культуре быта. Ещё недавно это были единственные удобства на весь хутун, и можно представить, как пахли пекинские закоулки...
Туристам кое-где напоминают, что они входят по сути в коридор чужой коммунальной квартиры:
На ещё ближе к центру, как по московским меркам внутри Бульварного кольца (1-й Окружной в Пекине нет) хутуны и вовсе превращаются в человеческую сельву причудливо вьющихся улочек, где у каждой фанзы полжизни на виду. И если из-за поворота выйдет навстречу хоть толпа хунвейбинов, хоть патруль императорской стражи - это совсем не удивит!
Само слово "хутун" - монгольское, то ли от "хото" (город), то ли от "худук" (колодец): ведь Пекин, прежде основанный и покинутый не единожды, как непрерывно существующий город начинался в 1271 году со ставки хана Хубилая. Устав от бесконечных интриг Алтан-Урага (Золотого Рода) в далёком Каракоруме, он провозгласил своих потомков династией Юань, себя - китайским императором, а за горой от Великой степи, в которой оставалась его летняя резиденция Шанду (Ксанаду) основал Ханбалык, или просто Даду (Большая ставка), лишь при следующей ханьской династии Мин в 1368 году ставший Северной столицей - Пекином. Вспомнив, как его великий дед свёл монгольскую орду в иерархию подразделений, Хубилай учредил в мирном городе ту же систему. Городским "туменом" Ханбалыка стал фан с собственными укреплениями и главной улицей шириной 24 шага (37,5 метров), "тысячей" внутри него - пай с 12-шаговыми (18-метровыми) улицами), ну а "сотней" - хутун, переулок в 6 шагов, вдоль которого располагались сыхэюань - дворы-каре, испокон веков традиционные для Китая. Вход в них по фэншую с юга - так зародилась планировка Пекина, строго совпадающая с сетью координат.
В первоначальному Даду было 36 фанов, Мин получили город с 459 хутунами, а маньчжуры Цин, заняв Пекин в 1644-м, насчитали здесь уже 978 хутунов. Но миллионное население, которого город достиг уже в 15 веке с переносом столицы империи Мин, в доиндустриальном городе оставалось пределом роста, который не перешагнули ни Константинополь, ни Рим. Хотя аналогом московского "сорок сороков" (о церквях) было "3600 хутунов с именами, а безымянных - как ворсинок на коровьей шкуре", коммунисты в 1949 году нашли их здесь примерно 1330. С тех пор хутуны понемногу сносились, и всё же в нынешнем Пекине их осталось 1187 - средневековый город как бы растворён внутри современного мегаполиса.
Но самое главное: хутуны - не трущобы, а сама сущность Пекина, так что к 2010-м годам, стараниями градозащитников и краеведов, их снос почти остановился. Закоулки официально стали пекинской традицией, которую не стыдиться надо, а гордо представлять гостям:
И тем не менее, хутуны не выглядят местом, где комфортно жить. Просто как иллюстрация - здесь почти нет автомобилей, и не от того, что владельцы бедны, а от того, что для транспорта крупнее электроскутера в хутунах не хватит места. Если водопровод и канализацию можно провести, то теснота и суета вокруг - непобедимы.
И опять же - чем ближе хутуны к центру, тем они теснее. Если в переулках у Тяньаньмэнь фанзы со всем барахлом выходят прямо на "красную линию", то ближе к краям преобладают сыхэюани за узкими дверьми:
Часто отмеченной бумажным оберегом - такие же часто висят в подъездах на дверях квартир:
А то и старинными коновязями:
Которые также охраняют хозяев от нечисти всякими магическими узорами или фигурками львов-хранителей ши-цзы.
На кадре выше обратите внимание ещё и на дверцы всяких магазинов, едаленок и клиник традиционной медицины - не знаю, работают ли обитатели хутунов в таких на "красной линии" больших улиц, но в глубине закоулков длинные ряды лавок не сильно поменялись со времён Лао Шэ:
Обереги хранят эту сельву не только от воров или вирусов, но и, кажется, от новой реальности. У меня сложилось впечатление, что в хутунах не принято сдавать углы работягам из глубинки или студентам: пейзаж пекинских закоулков поражает не столько даже патриархальностью, сколько обжитостью, и совсем не удивлюсь, если в иных сыхуюанях одни и те же семьи обитают со времён династии Юань. Уж по крайней мере - звучит пекинский говор, опознающийся (как старомосковский по тягучему аканью) по твёрдому, "рычащему" произношению:
И всё это - центр столицы! На холёных современных улицах Пекина жителей хутунов легко узнать - вот птичник, кажется, идёт прямо в "Юйтай":
Вот дедушка напротив двери хутуна поставил у отбойника большого проспекта диван и целыми днями крутит на нём сигареты для продажи прохожим:
А грузовой велосипед с прицепом, внучатый племянник старой и совсем не доброй рикши, ползёт вдоль двуглавых орлов на заборе посольства:
Хипстеризация с модными кафешками и арт-пространствами пока лишь робко проникает в некоторые хутуны, где у старожилов, возможно, подобралось достаточно заинтересованных в таком развитии внуков. Скоро, конечно, в закоулках Пекина начнут появляться свои Винзаводы и Ужуписы, но пока жизнь идёт чередом.
Куда больше к закоулкам внешнего внимания, и обзоры необычных хутунов напоминают обзоры лучших колодцев и парадных Петербурга. Хутун Цяньши самый узкий (от 70 до 40 сантиметров при 55-метровой длине), Ичжидаодай самый короткий (всего 20 метров, и порой там проходят соревнования по прыжкам в длину), Цзядаовань самый извилистый (поворачивает 19 раз!), в Сяоянцзя родился Шу Цинчунь (настоящее имя Лао Шэ) и регулярно возвращался к нему своих книгах, а хутун Чжуньта (дословно - переулок Кирпичной Башни) у погребальной пагоды пагоды тарого монаха Ваньсуна (умершего в 1244 году) не менял очертаний всю историю Пекина. Мы ничего не искали целенаправленно, а на следующих фото - то, что случайно нашли.
Например, по хутунам разбросано множество храмов - буддийских, даосских, конфуцианских, изредка мечетей (значит - там дунганские хутуны), но кажется почти никогда - церквей. Не всегда действующих - этот вот, мимо которого мы быстрым шагом прошли, занят колледжем:
Храмов этих в Пекине сотни, и десятки из них скрывают свои чудеса. Например, знаменитый Храм Пяти Пагод в Хух-Хото имеет куда более древнего двойника в столице, который, однако, совершенно теряется на фоне прочих её красот. Или вот совершенно случайно мы набрели на какую-то грандиозную штуковину посреди хутунских крыш:
Это храм Мяоин тибетской школы Сакъя, которую принял Хубилай и провозгласил официальной религией своей империи. И к 1279 году построил Белую Ступу в 50,5 метров - высочайшую в Китае за пределами Тибета, по крайней мере из исторических.
А вот как-то вообще внезапно, зайдя в неприметную дверь, мы оказались в небольшом и бесплатном музее:
Судя по планировке из трёх корпусов вокруг дворика и восковым фигурам счетоводов, это может быть пяохао - "шаньсийский банк", знакомый мне по караванному Калгану (Чжанцзякоу). Провинция Шаньси тысячи лет славилась на всю Поднебесную своими купцами, а те, по Великому Чайному пути доходя до Москвы и Петербурга, привезли в Срединную страну банковское дело. Начали в 18 веке с чеков, которые принимались в любом магазине одного торгового дома, а продолжили - оказанием финансовых услуг, так что во время Тайпинского восстания середины 19 века, когда золото и серебро возить стало опасно, на чеках пяохао держалась вся финансовая система Китая. Главным клиентом шаньсийских банкиров стал сам император, и лишь после его свержения в 1911 году "старостильные банки" вытеснил современный капитал.
Суть музея мы так и не поняли - предположу, что посвящён он просто городскому быту. А потому здесь есть и алтарь из какого-нибудь закрытого коммунистами хутунского храма:
И фигурки театра теней - само это искусство зародилось ещё при династии Тан, около 1700 лет назад, именно в Китае. Да и в принципе кукольным театром тут развлекали люд испокон веков, изобретя десятки его видов: марионетки, куклы на высоких палках, куклы-перчатки, плавающие куклы (как бы по пояс выступая над водой прудов), пороховые куклы (приводились в движение взрывами петард) и даже дети-актёры, изображавшие кукол.
Но особенно в музее запомнились фото Пекина тех лет, когда между хутунов ещё не встали микрорайоны:
Каких только рикш не встретишь в Бэйпине!
Лучшие из них, молодые и быстроногие, норовят взять напрокат коляску покрасивее, и обязательно на целый день. Но работают как им вздумается. На стоянках, а то и у подъезда, часами дожидаются пассажира, которому непременно нужен хороший бегун. (....) неудачи его не тревожат. Он мечтает устроиться на постоянное место, а главное – обзавестись собственной коляской. Тогда можно работать и по месячному договору, и возить случайных пассажиров – как душа пожелает. Была бы только коляска!
(...)
Те, кому перевалило за сорок, зачастую работают с юных лет. Измученные непосильным трудом, они довольствуются последним местом среди собратьев и мало-помалу свыкаются с мыслью, что рано или поздно придется умереть прямо на мостовой. Зато они так искусно возят коляску, так умело договариваются о цене, так хорошо знают маршруты, что невольно вспоминается их былая слава, да и сами они, помня о ней, смотрят на рикш-новичков свысока.
(...)
Самая высокая категория это рикши посольского квартала, которые возят иностранцев. (...) они умеют говорить по-иностранному, что недоступно простому смертному. Эти рикши чистоплотны, аккуратны, подтянуты. Никто не осмеливается перехватывать у них пассажиров или состязаться с ними в беге. Они просто недосягаемы для других рикш.
Во дворе жило еще несколько семей, большей частью по семь-восемь человек в одной комнатушке. Здесь ютился разный люд - рикши, мелкие торговцы, полицейские, слуги. Никто не бездельничал, даже ребятишки и те по утрам бегали с крохотными мисками за даровой кашей, а после обеда собирали несгоревший уголь. (...) Зола из печей, мусор, помои – все выбрасывали во двор, и никто не заботился об уборке. Посреди двора была огромная лужа, которая зимой замерзала. (...)
Тяжелее всего приходилось старикам и женщинам. Старики в худой одежонке весь день лежали голодные на остывшем кане в ожидании скудной похлебки, на которую заработают молодые. А молодые, бывало, возвращались с пустыми руками, усталые, злые, и ко всем придирались. Старикам оставалось лишь молча глотать слезы.
Женщины ухаживали и за старыми, и за малыми, да еще ублажали мужчин, добывающих деньги (...) а ели только кашицу из бататов с маисовыми лепешками. (...) Вечерами, когда наконец удавалось кое-как накормить стариков и детей и уложить спать, женщины при свете коптилок шили, стирали, штопали. Стены в домах были ветхие, по комнатам гулял ветер, выдувая последнее тепло.
Женщины не знали ни часа отдыха, ни минуты покоя. В жалких лохмотьях, полуголодные, некоторые – на сносях, они должны были работать не меньше мужчин и еще думать о том, как накормить семью. К тридцати годам, обессиленные нуждой и болезнями, они превращались в изможденных, облысевших старух.
Девушки, завернувшись в тряпье, почти голые, сидели в своих комнатушках, как в заточении – им не в чем было выйти на улицу. Когда же приходилось выбежать во двор по нужде, они с опаской выглядывали из дверей – нет ли кого поблизости, и выскакивали, словно воришки. Зимой и летом они не видели ни солнца, ни неба. Дурнушек ждала участь их матерей, красивые знали, что рано или поздно будут проданы родителями "ради их же собственного счастья".
Сейчас такие чайные почти перевелись, а еще несколько десятков лет назад в каждом городе непременно была хоть одна. Здесь можно было выпить чаю, перекусить, купить сладостей. Устав за день, сюда приходили отдохнуть и утолить жажду чашкой крепкого чая дрессировщики птиц, которые ублажали посетителей пением своих питомцев; здесь судачили, болтали, сводничали. Стоило начаться потасовке, что случалось довольно часто, как тотчас находился третейский судья и улаживал спор; кончив дело миром, пили чай, ели лапшу с тушеным мясом и расходились добрыми друзьями. Словом, чайная в те времена была излюбленным местом многих, там собирались по делу и без дела, проводили свой досуг. (...)
А вокруг - стены и ворота, ни от кого не защитившие Пекин:
Один из самых известных хутунов - Люличан, возникший на месте деревеньки Хайвань как улица мастеров по изготовлени глазурованной черепицы. Степень кооперации его обитателей в эпоху Юань доходила до уровня "рассеянной мануфактурой": дословно Люличан-хутун - Стеклозаводский переулок. Платили мастерам, однако, хорошо - хутун процветал, и всему Пекину была известна ярмарка, проходившая в садике его храма.
Но если для юаньского Даду это была далёкая окраина, то минско-цинский Пекин сместился на пару километров ближе к Люличану. К концу 18-м века последние печи были выведены за город, а сам хутун по воле императора благоустроен.
Позже закоулок приводили в порядок в 1908-17 и 1986-2000 годах, с последней реконструкцией вернув специализацию. Только другую: ныне Люличан - улица антикварных лавок.
А вот музыкальные магазины, видимо, в соседних хутунах. Ближе к Исторической оси, её улице Цяньмэнь, почти в створе Люличана находится, например, Дачжалань, знаменитый своими театрами, включая первый синематограф (1911) Пекина. Несложно догадаться, что его владельца ждал успех - зрелища в этом мегаполисе испокон веков были доступнее хлеба...
Китайская опера, или сицюй, зародилась в печальные времена между крахом "античной" династии Хань в 3 веке и восхождением династии Тан в 7-м. В разорённой смутами империи одним была нужна отдушина, другие, чтоб от голода не помереть, шли в бродячие артисты. Наконец, в середине 8 века при танском дворе количество перешло в качество - из наработанных этими бродягами традиций сложилась придворная труппа "Лиюань" ("Грушевый сад"). По нашей классификации это скорее мюзикл в цветастых восточных образах, но китайцы не были бы китайцами, если бы не стремились всё зарегулировать: вместо индивидуальных характеров здесь стандартные амплуа, а каждая деталь имеет строго отведённый символизм. Как результат, для простолюдина сицюй - просто яркое зрелище, а для ценителя - шифр наподобие флаговой азбуки. Всего в Китае известно более 300 региональных школ сицюя, но какой актёр не мечтает покорить столицу?! Вот и в 1790 году, на всенародное празднование 80-летия императора Цяньлуна в Пекин съехались десятки трупп со всей Поднебесной, но особенно отличился Гао Лантин и его "Сяньцин" из Аньхоя. Народу понравилось, аньхойские артисты продолжили ездить в Пекин, и вот как-то незаметно аньхойская опера, или пихуан (по двум основным мелодиям - лиричной эрхуан и весёлый сипи) переродилась в цзинцзюй - "столичную оперу" (это название было принято в 1876 году). Первые десятилетия она оставалось зрелищем для неграмотной толпы, но мастерство и слава актёров с годами росли, и вот в 1884 году Вдовствующая императрица Цыси повелела воздвигнуть в своём Летнем дворце сцену для пекинской оперы. Ну а бенефис её, как и у многих "древних искусств", настал в ХХ веке, в 1920-30-х годах, когда Мэй Ланьфан, Сюй Хуэйшэн, Шан Сяоюнь и другие взошли сперва на европейские сцены кабаре Шанхая и Тяньцзиня, а затем - театров Токио, Нью-Йорка или Москвы... Заграничная популярность позволила пекинской опере пережить Культурную революцию за пределами КНР, чтобы вернуться туда в 1980-х уже как достояние культуры.
Что ещё роднит Пекин с Москвой - обилие театров, и здесь немалая их часть ставят только китайскую оперу. На кадре выше, например, театр Чжэнъи - изначально даосский храм (1667), который построил некий преуспевший торговец серебром из Чжэньцзяна, где с середины 19 века регулярно выступали актёры пекинской оперы, в том числе - её будущие законодатели. Коммунисты в 1954 году прикрыли то и другое, но в 1995-2009 годах, после долгих тяжб, тут возродился именно театр, и это ценно - в Пекине всего 4 оперных театра обитают в исторических зданиях, и только здесь остался старый деревянный интерьер. Которым нынешние владельцы так гордятся, что его фото в интернете почти нет, и конечно, просто посмотреть нас не пустили.
А вот фойе отеля "Цяньмэнь Цзяньго" (1956, фасад на кадре выше) кварталом южнее...
...представляет собой музей оперного театра "Лиюань", основанного под древним названием в 1979 году пережившими Культурную революцию актёрами при Министерстве культуры.
Отдельно впечатляют билеты разных эпох. Сценический зал был закрыт, за другой дверью шла какая-то конференция, а найдя в небольшом кабинете кассу, я немного поборолся с жабой и всё-таки ей проиграл: ходить по театрам в Пекине не дешевле, чем в Москве, билеты начинаются от 200-300 юаней. Но главное - большинство театров, включая "Лиюань", ориентированы на туристов: у сцены тут поставлены столики, а от оперы оставлен лишь набор самых ярких сцен, включая гримирования актёров.
Адаптированную оперу, просто лёгкое зрелище, которое наверное уже пора выделять в отдельный жанр, в общем-то предпочитают и китайцы, давно забывшие все традиционные "ключи". На аутентике специализируется с 1954 года отдельная организация - Китайский государственный театр Пекинской оперы при Минкульте, имеющий несколько сцен. В первую очередь - Большой театр имени Мэя Ланьфана (2003):
Памятник которому можно видеть в фойе. Величайший актёр своего искусства родился в 1894 году в пекинских хутунах, но путь наверх начинал отнюдь не со дна, что в принципе вряд ли было возможно в тогдашнем Китае. Нет, Мэй были давней актёрской династией, начинавшей ещё с куньшаньской оперы - самого древнего жанра из существующих ныне, оформившегося в их родной провинции Цзянсу (рядом с будущем Шанхаем) ещё на излёте Юаньской эпохи. Предки Ланьфана выступали перед императором, сам он с детства тренировался по много часов в день, но зато когда вышел на сцену - о нём быстро заговорил весь Китай. Дело в том, что до ХХ века все актёры китайской оперы были мужчины, и даже с выходом женщин на сцену актёр и персонаж вовсе не обязаны быть одного пола - вот и уважающий себя китаец в 1910-х мечтал о "жене, похожей на Мэя Ланьфана", игравшего в женском амплуа. Помимо внешности, однако, у актёра оказался ещё и дар новатора: если попытки писать оперы под современные реалии, со злодеями-оккупантами и героями-подпольщиками, он оставил довольно быстро, то по крайней мере быстро привёл оперу к стандартам времени - прежде постановки, фоном к какой-нибудь ярмарке, могли включать сотни действий и длиться по несколько дней. В 1920-х Мэя Ланьфана уже знал весь мир, а в 1935 он гастролировал в СССР, впечатлил Всеволода Мейерхольда, Сергей Эйзенштейна и заезжего Бертольда Брехта, и даже сам император Сыдалин ему аплодировал в Сочи. В годы японской оккупации, чтобы не выступать перед врагами, Ляньфан демонстративно отпустил усы, но уже в 1945 вернулся на сцену, а в 1952, 1957 и 1960 годах (в последний год своей жизни!) вновь гастролировал в СССР. И именно его традиции хранит теперь этот театр:
Но тут стоит вспомнить, что в Китае со мной была Наташа
pamsik - известный театральный критик, которой и в Китае раздобыть билеты помог сам Кирилл Крок, директор Вахтанговского театра. Вот только... Если "туристические" театры работают ежедневно и показывают плюс-минус одно и то же, то КГТПО ставит всего несколько опер в неделю. А учитывая, что в ходу около 200 пьес, нам так не и повезло застать что-нибудь из золотого фонда. Куда входят, например, истории о Троецарствии - самой известной китайской смуте после династии Хань: например, "Прощай, моя наложница" о трагической любви на фоне войн или батальная "Хитрость с пустым городом". Другой знаменитый китайский сюжет про Царя Обезьян представлен комедией "Переполох в Небесных чертогах". Ещё можно вспомнить, например, "Сказание о Белой змее" (где героиня - змея, от любви воплотившаяся женщиной) или "Опьяневшую наложницу", коронный спектакль Ланьфана со столь же простым сюжетом, сколь сложной игрой... И даже европейские сюжеты - например, "Колокол печали по оборвавшейся любви", римейк "Собора Парижской Богоматери" Гюго в декорации Минского Китая.
Нам досталась лишь некая лёгкая комедия, название которой можно перевести как "Случай во дворце", а не на китайском о ней нет вообще никакой информации. Билеты на неё мы смогли получить лишь после изрядных усилий - театр столь аутентичен, что английским тут не владеет никто.
На этажах - небольшой музей, вещи которого видимо помнят Ляньфана. Хотя пекинская опера зародилась при Цинах, её костюмы в основном из эпохи династии Мин:
В основе оперы - 4 амплуа: шэн (мужчины), дань (женщины, как раз по часть Ляньфана), цзин (нечто благородное, иное, иногда мифическое) и чоу (карикатурный персонаж, часто злодей-неудачник), а также эпизодический мо. Каждое десяток-другой подвидов: например, лаошэн (старик с бородой), сяошэн (красивый юноша), ушэн (воин), чжэн-дань (любящая и верная женщина), хуа-дань (юная кокетка), удань (воительница), даомадань (всадница) и другие.
Всё это дополняет грим (или маски), цветом передающий характер: красный - честность и верность, фиолетовый - отвага, чёрный - прямота, синий - твёрдость, жёлтый - жестокость, белый - подлость. Золотые лица у буддийских персонажей, серебряные - у мифических. Самое сложное начинается, когда кто-то испытывает бурю эмоций и мечется между мотивами: один из сильнейших "спецэффектом" пекинской оперы - быстрая смена нескольких масок так, чтобы сам этот момент не заметил зритель.
И, конечно, атрибутика - фазановые перья, например, обозначают высокий статус, а знамёна за спиной носят полководцы.
Игру актёр ведёт туловищем, глазами, руками и шагами, а помимо собственно игры в ход идут Четыре умения - декламация, пение, пантомима и акробатика (скорее эквилибристика), да ещё боевые искусства впридачу.
На сцене обычно почти нет декораций - только те предметы, с которыми актёр взаимодействует напрямую. Зато оперу часто сопровождает оркестр до десятка музыкантов, причём струнно-духовые партии (вэнчан) сопровождают гражданские сцены, а ударные учан - боевые.
Поднявшись до верхнего этажа, мы обнаружили изогнутный коридор с гримёрками артистов:
А у входа в зал вдруг оказалось, что нам нужно сдать фотоаппараты и телефоны - то ли билеты сюда стали просто подарком для Наташи, то ли согласовать фотосъёмку с щепетильными китайцами не удалось, а никакие переговоры и звонки в пресс-службу не помогли. В итоге я даже вздохнул облегчённо - значит, можно просто смотреть, ни на что не отвлекаясь.
У "туристических" театров залы обычно сделаны под старину, но здесь всё интернационально и академично. Зал заполнился где-то на две трети, и в основном - интеллигентного вида людьми в возрасте:
Спектакль длился 1,5 часа, и мы отсмотрели его полностью. Сюжет о главной героине, её мудрой матери, глуповатом богатом женихе (типичный чоу!) и влюблённом простом охотнике с благородной душой, - оказался вполне понятен и без языка, а яркие краски, причудливые узоры, красота костюмов - зрелищны.
Наташа отметила, что игра актёров тут действительно была высочайшей. Я же смотрел глазами этнографа: пекинская опера - это и не опера вовсе, а по сути обычная драматургия с вкраплениями песен, танцев и эквилибристики. Обычная, но - ИНАЯ, где сдержанную мимику компенсируют необычайно выразительная игра взгляда и чарующе красивы шаги. От всего этого осталось очень приятное послевкусие, а лицо актрисы главной роли мы позже не раз видели на афишах "туристических" театров.
Поснимать же получилось на финальных поклонах и даже последних минутах спектакля - словно пойдя мне навстречу, сотрудники театра открыли дверь чуть заранее.
...Однако если вбить в поисковик слово "пекинская" - то опера будет лишь на третьей строке подсказок, после капусты и утки. И если капусту (на самом деле она скорее репа) так называют во внешнем мире, то утка по-пекински - действительно, столичный кулинарный бренд. Её рецепт изобрёл в 1330 году Ху Сыхуэй, придворный медик дома Юань, основоположник диетологии, в своём фундаментальном трактате "Важнейшие принципы пищи и напитков" впервые выявлявший связь между питанием и здоровьем. В общем, бэйцзин-каоя начиналась как пища императоров, но со временем ушла в народ и приняла минимум две формы - фастфудную (просто кусочки и соус в коробочке) и ресторанную с более ответственной готовкой и правильной подачей. Попробовать её мы направились в ресторан "Ли Цюнь", который аж в 1864 году устроил, решив открыть своё дело, опытнейший повар Чжан Лицюнь в своём сыхэюане. Полтора века спустя ресторан так и скрывается в неприметном хутуне, а указатели к нему нарисованы мелом на стенах:
Стены фойе "Ли Цюня" увешаны фотографиями именитых гостей, всяких поп-звёзд да президентов... но только зайдя, мы сразу же ощутили подвох. Утка на двоих тут стоит 368 юаней (более 5000 рублей) - но это полбеды. Беда - что такие деньги просят в грязном, тесном, холодном зале с чрезвычайно навязчивым обслуживанием: блинчиками и салатиками нас обложили раньше, чем мы сели за стол. Более того, "Ли Цюнь" позиционировался как хранилище древних традиций, где утку томят на правильных вишнёвых дровах... вот только мы не видели здесь печки, не ощущали ни тепла открытого огня, ни запаха дров - кажется, от такого излишества отказались за годы Царь-вируса. Не притронувшись к закускам, мы ушли: "Ли Цюнь" - эталон заведения, погубленного собственной славой:
Зато буквально в двух шагах от нашей гостиницы мы обедали парой дней ранее в первом глянувшемся ресторанчике, и обнаружили, что там уть тоже есть. Название друзья расшифровали нам как "Цзыгуан-юань" ("Сад Пурпурного сияния"), и это сеть заведений пекинской кухни, с 1912 года (если верить вывеске) разросшаяся до 70 мест. Помимо утки, у них ещё отличный самодельный йогурт.
Главное отличие от канона - газовая печь. Но дело в том, что бэйцзин-каоя не коптят, то есть вишнёвые дрова нужны только для правильной температуры. Утку томят подвешенной вертикально, предварительно отслоив её кожицу нагнетанием воздуха и натерев гладкую тушку мёдом. Как результат, постепенно выходящий жир не стекает, а образует с этим мёдом золотистую сладковатую корку. Для императора каждую утку со всеми тонкостями и нюансами готовили около двух суток, нам хватит и пары часов - но и это немало, поэтому в ресторанах уть готовят или на заказ, или поточно.
Дальше мясо нарезают примерно на сто (с целой утки, а мы брали за 138 юаней половину) тонких ломтиков. И это самая ответственная часть - так, при нас клиент гневно вернул неправильно нарезанную уть на стойку, и бывалый повар распекал молодого коллегу при всём зале, так что он почти буквально потерял лицо.
К утке выдают лук-порей, огурцы, редьковый соус (аналог хрена в китайском кухне) и хойсин - пряный сладковатый соус, в основе соевый, но со множеством дополнительных ингредиентов. И - блинчики тоньше бумажного листа: на них всё остальное, обмакнув в соус, кладёшь палочками. В общем, не знаю, куда там водят селебрити и президентов, а это был наш лучший обед за все 2 месяца в Китае...
Но бейцзин-каоя мы ели один раз, а каждый день и не по разу - "пекинскую чурчхелу", как я прозвал фрукты на палочке в твёрдой, как стекло, глазури. По умолчанию - боярышник (он тут красный и размером с яблоко), реже - виноград (да, вот эти зелёные штуки - виноградины!) и вообще любые фрукты понемногу. На окраинах и в хутунах такая палочка стоит 10 юаней, в туристических местах цена доходит и до 30. В Пекине и Тяньцзине их продают на каждом углу, а вот в остальном Китае это хоть и не редкость, но - экзотика "как в столице".
А утки в Пекине и живые есть (хотя явно очень смелые!), причём - правильные китайские мандаринки. Здесь их считают символом любви, называют "юаньян" ("муж да жена"), а семейную идиллию описывают фразой "пара мандаринок на пруду". Пекинская утка в амплуа пекинской оперы:
В следующей части кратко покажу главные достопримечательности.
Обзор поездки и оглавление серии.
...или см. прошлую часть.
Источник: varandej
Комментарии (0)
{related-news}
[/related-news]