Бандит и биток
Юморные рассказы
Петька ворвался ко мне вечером, даже не поздоровавшись. Вылетел из темноты, как метеор, который только что понял, что летел не туда. Глаза горят размером с два фонаря, в них читается паника космического масштаба.
— Дядь, я вложил десять тысяч в криптовалюту! — выпалил он.
— Поздравляю, — сказал я, откладывая телефон. — Заработал?
— Нет! — Петька побледнел так, что я подумал — сейчас упадёт в обморок и придётся откачивать. — Я должен двести тысяч!
— В смысле? Ты вложил десять, а должен двести? Ты что, у бабки-процентщицы брал?
— Я взял в долг у одноклассника, — Петька рухнул на табуретку, и я заметил, что руки у него трясутся так, будто он только что разгрузил вагон угля. — Десять тысяч. Вложил в биток. А биток рухнул, как моя надежда на светлое будущее. А этот гад говорит, что у него процентная ставка — двести процентов в день! И теперь я должен ему двести штук!
Я присвистнул так, что Васька на шкафу подпрыгнул. Десять тысяч — это ещё куда ни шло. Но двести — это уже не школьные разборки, это бюджет небольшого африканского государства.
— Кто одноклассник? — спросил я, хотя уже знал, что ответ меня не обрадует. Он вообще никогда не радует.
— Сын того самого, — Петька сглотнул так, что его кадык совершил полный оборот. — Который в девяностых… ну… с пистолетом.
— С пистолетом? — переспросил я на всякий случай, хотя понял всё с первого раза.
— Ну или с кастетом. Или с тем и другим одновременно. Я не знаю подробностей, но его боятся даже учительница ОБЖ, а она, между прочим, в прошлой жизни воевала в горячей точке.
Я закрыл глаза. В голове пронеслась мысль: если бы я в свои сорок не влезал в чужие авантюры, то тем более не должен лезть в них за племянником. Но Лена спала, Васька дрых на шкафу, а идти к бандиту девяностых было некому, кроме меня. Потому что я — последняя надежда этого семейства, что само по себе страшно.
— Где он живёт? — спросил я голосом человека, который уже попрощался с жизнью.
— В соседнем доме, — Петька показал в окно дрожащим пальцем. — Там квартира, вся в кожу. И охрана на входе.
— Охрана? У него что, бронированная дверь с пулемётами?
— Ну, не охрана, а соседка с клюшкой. Но она злая. И клюшка у неё тяжёлая.
Я вздохнул так, что занавески колыхнулись. Надел куртку, сунул в карман кошелёк, где лежало ровно десять тысяч — все мои сбережения за последние полгода, которые я копил на новый фильтр для кофеварки. Петька остался ждать. Сказал, что если я не вернусь, он напишет моей жене. Я сказал, что если я не вернусь, моя жена сама пропишет ему такое, что он пожалеет, что родился. Это подействовало.
Квартира была большая. Очень большая. Такая большая, что в ней можно было проводить соревнования по бегу с препятствиями. Двери — дубовые, толщиной с мою руку. Кожаные кресла — такие, что в одном можно утонуть, а в другом потеряться навсегда. На стене — картина с медведями, которые, казалось, смотрели на меня с укором: «Ты зачем сюда пришёл, дурак?». В углу — кожаный диван, на котором, видимо, отдыхали те, кто вовремя не вернул долги. Диван был пустой. Я не стал спрашивать, куда делись прежние посетители.
А в центре, в огромном кожаном кресле размером с небольшой автомобиль, сидел мужчина. Лет пятидесяти, в свитере, с чашкой чая. Никаких кастетов. Никаких пистолетов. Только взгляд — такой, что хотелось сразу рассказать всё, даже то, чего не делал. Например, признаться в краже того фильтра для кофеварки, хотя я его ещё не украл.
— Здрасьте, — сказал я, и голос мой прозвучал как писк комара на фоне реактивного двигателя. — Я по поводу сына вашего и Петьки.
— А, — он махнул рукой, и мне показалось, что ветер от этого жеста чуть не сбил меня с ног. — Знаю. Сын уже всё рассказал. Вы десять тысяч должны?
— Ну, он говорит — двести, — осторожно сказал я, чувствуя, как колени начинают выбивать дробь, достойную барабанщика рок-группы.
Мужчина поставил чашку на стол. Крякнул — и, казалось, от этого кряканья задрожали стены. И вдруг улыбнулся. Я не знал, что улыбка может быть такой страшной. В этой улыбке было всё: и обещание вечной жизни, и угроза вечных мук.
— Сын просто пошутил, — сказал он. — Никаких процентов. Я ему всыплю так, что он месяц сидеть не сможет. Вы отдайте десять тысяч — и забудьте. И скажите своему племяннику, чтобы больше не влезал в крипту. И в долги к моему сыну. А то я ему лично объясню, чем отличается биток от кирпича. Кирпич хотя бы вес имеет.
Я вытащил деньги, положил на стол. Руки тряслись так, что купюры выпали дважды. Мужчина кивнул, даже не пересчитал. Для него десять тысяч — это как для меня десять рублей. Я уже собрался уходить, делая шаги к двери с максимальной скоростью, как вдруг он спросил:
— А вы в крипте разбираетесь?
— Нет, — честно сказал я. — Я вообще с трудом в приложении банка разобрался.
— А я разбираюсь, — он вздохнул, и я увидел, как его могучие плечи поникли, словно под ними обрушился небоскрёб. — Мой сын вложил мои деньги в биток. Два миллиона.
Я подавился воздухом. Два миллиона! Это даже не деньги, это уже космический корабль.
— И что? — спросил я, хотя ответ уже знал.
— И минус два миллиона, — он развёл руками, и этот жест был красноречивее любых слов. — Вот так. Раньше я хотя бы знал, кого грабить. Кому ноги переломать. Бизнес был понятный: пришёл, увидел, отжал. А теперь эти биржи… они хуже рэкета. Рэкета хотя бы можно было отмазать — заплатил, и гуляй. А биржу — нет. Она просто берёт и падает. И всё. Ни стрелки не назначить, ни разборок не устроить.
— И вы не можете… ну… прийти к ним с вопросами? — осторожно спросил я.
— К кому? — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что можно было чай им подсластить. — Там нет офиса. Там нет директора, которому можно предъявить претензию. Там есть какой-то Сатоши Накамото, которого никто никогда не видел. Может, его вообще нет. Может, это всё правительство придумало, чтобы мы, старые рэкетиры, свои деньги просрали. А может, это вообще инопланетяне.
Я молчал. Что тут скажешь? У человека минус два миллиона, а он сидит, пьёт чай и рассуждает о крипте. И при этом выглядит спокойнее, чем я после удачного отчёта.
— Так что ваш Пётр ещё легко отделался, — сказал он, кивая на дверь. — Десять тысяч — это не деньги. Это так, на карманные расходы. У нас в девяностых такие суммы даже не считали, ими печку разжигали. А вот два миллиона — это уже серьёзно.
— И что вы теперь? — спросил я, осмелев.
— А ничего, — он пожал плечами. — Буду дальше чай пить. Сын пойдёт в институт, станет юристом. Может, потом эти биржи запретит. Или сам их обманет. Я в него верю. У него моя хватка. Может вернет мои два миллиона, которые теперь где-то летают в цифровом пространстве, как птицы на юг.
Я кивнул, попрощался и вышел. Дома меня ждал Петька. Он трясся, как студент перед экзаменом, который не учил вообще ничего.
— Ну? — спросил он голосом, в котором смешались надежда и страх.
— Отдал десять тысяч, — сказал я, падая на стул. — Процентов нет. Одноклассник твой — козёл, его отец сказал, что всыплет ему так, что он свою крипту до пенсии вспоминать будет. Но есть нюанс.
— Какой? — Петька побледнел снова, хотя, казалось, бледнее уже некуда.
— Отец твоего одноклассника вложил в биток два миллиона. И потерял всё. До копейки. Как в бездонную яму.
Петька открыл рот. Закрыл. Открыл снова. На секунду мне показалось, что он сейчас заговорит на китайском.
— Два миллиона? — выдавил он наконец.
— Два. Так что твои десять — это даже не ошибка, это просто недоразумение. Ты отделался лёгким испугом и потерей карманных денег. А тот мужик потерял целое состояние. Будь благодарен, что ты не его сын. Потому что если бы ты был его сыном, ты бы сейчас не в долгах сидел, а уже лежал бы где-нибудь в сугробе.
— А что теперь будет с ними? — спросил Петька, и в его глазах появилось что-то похожее на сочувствие.
— Ничего, — сказал я, наливая себе чай дрожащей рукой. — Он будет пить чай. Сын станет юристом. А ты больше никогда не будешь вкладывать в крипту деньги, взятые в долг у детей бандитов. Я понятно объясняю, или мне нарисовать схему?
— Понятно, — Петька понурил голову. — Но я думал, что биток вырастет. Все же говорят.
— Все, — сказал я, — это те, кто уже потерял свои деньги и хочет, чтобы другие потеряли тоже. Это называется «пирамида». Или «кидалово». Или «крипта». Выбирай любой термин, суть одна: ты пришёл, тебя развели, ты ушёл голодный. А если повезёт — ещё и с долгами.
Петька ушёл, понуро волоча ноги. Лена проснулась, вышла на кухню, увидела меня задумчивым, с кружкой чая в руке, и спросила:
— Ты чего не спишь? У тебя вид такой, будто ты только что вернулся с войны.
— Да так, — сказал я. — Думаю о том, что хорошо, что я не бандит девяностых.
— Почему это?
— Потому что у бандитов девяностых теперь отнимают деньги не другие бандиты, а цифры на экране. И с цифрами не договоришься. Не поставишь им стрелку. Не попросишь отсрочку до зарплаты. Цифры просто берут и исчезают. Как моя надежда на спокойную жизнь.
— Ты чего мелешь? — Лена зевнула и почесала кота.
— Я говорю, что старые времена были проще. Ты знал, кому должен. А теперь должен бирже, у которой даже адреса нет. Только доменное имя и обещание, что завтра всё будет хорошо.
— Иди спать, — сказала Лена. — И больше не давай Петьке денег. И не ходи к бандитам. А то в следующий раз они тебя не отпустят. Или отпустят, но без кошелька.
— Они меня отпустили, потому что я им ничего не должен, — сказал я. — Но если бы я вложил в биток, то пришлось бы просить отсрочку у монитора. А мониторы, как известно, не дают отсрочек. Они просто показывают график падения.
Лена ушла в спальню, унося с собой кота. Я допил чай, погладил Ваську, который успел проснуться и запрыгнуть на стол, и подумал: крипта — это, наверное, единственное место во Вселенной, где даже бандиты девяностых чувствуют себя беззащитными детьми. Потому что бандит знает, как отжать деньги у другого бандита. Он умеет наезжать, предъявлять и ставить счётчики. Но как отжать деньги у алгоритма, который решил, что сегодня биток падает, а завтра будет падать ещё ниже — этого не знает никто. Даже Сатоши Накамото. Которого, возможно, вообще не существует. Как и моих двух миллионов. Которых у меня никогда не было, но если бы были — я бы тоже их потерял. Потому что я просто менеджер. А менеджеры в крипту не вкладываются. Они пьют чай и слушают истории про тех, кто вложил. И тихо радуются, что у них нет двух миллионов, чтобы их потерять.
Так-то.
Петька ворвался ко мне вечером, даже не поздоровавшись. Вылетел из темноты, как метеор, который только что понял, что летел не туда. Глаза горят размером с два фонаря, в них читается паника космического масштаба.
— Дядь, я вложил десять тысяч в криптовалюту! — выпалил он.
— Поздравляю, — сказал я, откладывая телефон. — Заработал?
— Нет! — Петька побледнел так, что я подумал — сейчас упадёт в обморок и придётся откачивать. — Я должен двести тысяч!
— В смысле? Ты вложил десять, а должен двести? Ты что, у бабки-процентщицы брал?
— Я взял в долг у одноклассника, — Петька рухнул на табуретку, и я заметил, что руки у него трясутся так, будто он только что разгрузил вагон угля. — Десять тысяч. Вложил в биток. А биток рухнул, как моя надежда на светлое будущее. А этот гад говорит, что у него процентная ставка — двести процентов в день! И теперь я должен ему двести штук!
Я присвистнул так, что Васька на шкафу подпрыгнул. Десять тысяч — это ещё куда ни шло. Но двести — это уже не школьные разборки, это бюджет небольшого африканского государства.
— Кто одноклассник? — спросил я, хотя уже знал, что ответ меня не обрадует. Он вообще никогда не радует.
— Сын того самого, — Петька сглотнул так, что его кадык совершил полный оборот. — Который в девяностых… ну… с пистолетом.
— С пистолетом? — переспросил я на всякий случай, хотя понял всё с первого раза.
— Ну или с кастетом. Или с тем и другим одновременно. Я не знаю подробностей, но его боятся даже учительница ОБЖ, а она, между прочим, в прошлой жизни воевала в горячей точке.
Я закрыл глаза. В голове пронеслась мысль: если бы я в свои сорок не влезал в чужие авантюры, то тем более не должен лезть в них за племянником. Но Лена спала, Васька дрых на шкафу, а идти к бандиту девяностых было некому, кроме меня. Потому что я — последняя надежда этого семейства, что само по себе страшно.
— Где он живёт? — спросил я голосом человека, который уже попрощался с жизнью.
— В соседнем доме, — Петька показал в окно дрожащим пальцем. — Там квартира, вся в кожу. И охрана на входе.
— Охрана? У него что, бронированная дверь с пулемётами?
— Ну, не охрана, а соседка с клюшкой. Но она злая. И клюшка у неё тяжёлая.
Я вздохнул так, что занавески колыхнулись. Надел куртку, сунул в карман кошелёк, где лежало ровно десять тысяч — все мои сбережения за последние полгода, которые я копил на новый фильтр для кофеварки. Петька остался ждать. Сказал, что если я не вернусь, он напишет моей жене. Я сказал, что если я не вернусь, моя жена сама пропишет ему такое, что он пожалеет, что родился. Это подействовало.
Квартира была большая. Очень большая. Такая большая, что в ней можно было проводить соревнования по бегу с препятствиями. Двери — дубовые, толщиной с мою руку. Кожаные кресла — такие, что в одном можно утонуть, а в другом потеряться навсегда. На стене — картина с медведями, которые, казалось, смотрели на меня с укором: «Ты зачем сюда пришёл, дурак?». В углу — кожаный диван, на котором, видимо, отдыхали те, кто вовремя не вернул долги. Диван был пустой. Я не стал спрашивать, куда делись прежние посетители.
А в центре, в огромном кожаном кресле размером с небольшой автомобиль, сидел мужчина. Лет пятидесяти, в свитере, с чашкой чая. Никаких кастетов. Никаких пистолетов. Только взгляд — такой, что хотелось сразу рассказать всё, даже то, чего не делал. Например, признаться в краже того фильтра для кофеварки, хотя я его ещё не украл.
— Здрасьте, — сказал я, и голос мой прозвучал как писк комара на фоне реактивного двигателя. — Я по поводу сына вашего и Петьки.
— А, — он махнул рукой, и мне показалось, что ветер от этого жеста чуть не сбил меня с ног. — Знаю. Сын уже всё рассказал. Вы десять тысяч должны?
— Ну, он говорит — двести, — осторожно сказал я, чувствуя, как колени начинают выбивать дробь, достойную барабанщика рок-группы.
Мужчина поставил чашку на стол. Крякнул — и, казалось, от этого кряканья задрожали стены. И вдруг улыбнулся. Я не знал, что улыбка может быть такой страшной. В этой улыбке было всё: и обещание вечной жизни, и угроза вечных мук.
— Сын просто пошутил, — сказал он. — Никаких процентов. Я ему всыплю так, что он месяц сидеть не сможет. Вы отдайте десять тысяч — и забудьте. И скажите своему племяннику, чтобы больше не влезал в крипту. И в долги к моему сыну. А то я ему лично объясню, чем отличается биток от кирпича. Кирпич хотя бы вес имеет.
Я вытащил деньги, положил на стол. Руки тряслись так, что купюры выпали дважды. Мужчина кивнул, даже не пересчитал. Для него десять тысяч — это как для меня десять рублей. Я уже собрался уходить, делая шаги к двери с максимальной скоростью, как вдруг он спросил:
— А вы в крипте разбираетесь?
— Нет, — честно сказал я. — Я вообще с трудом в приложении банка разобрался.
— А я разбираюсь, — он вздохнул, и я увидел, как его могучие плечи поникли, словно под ними обрушился небоскрёб. — Мой сын вложил мои деньги в биток. Два миллиона.
Я подавился воздухом. Два миллиона! Это даже не деньги, это уже космический корабль.
— И что? — спросил я, хотя ответ уже знал.
— И минус два миллиона, — он развёл руками, и этот жест был красноречивее любых слов. — Вот так. Раньше я хотя бы знал, кого грабить. Кому ноги переломать. Бизнес был понятный: пришёл, увидел, отжал. А теперь эти биржи… они хуже рэкета. Рэкета хотя бы можно было отмазать — заплатил, и гуляй. А биржу — нет. Она просто берёт и падает. И всё. Ни стрелки не назначить, ни разборок не устроить.
— И вы не можете… ну… прийти к ним с вопросами? — осторожно спросил я.
— К кому? — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что можно было чай им подсластить. — Там нет офиса. Там нет директора, которому можно предъявить претензию. Там есть какой-то Сатоши Накамото, которого никто никогда не видел. Может, его вообще нет. Может, это всё правительство придумало, чтобы мы, старые рэкетиры, свои деньги просрали. А может, это вообще инопланетяне.
Я молчал. Что тут скажешь? У человека минус два миллиона, а он сидит, пьёт чай и рассуждает о крипте. И при этом выглядит спокойнее, чем я после удачного отчёта.
— Так что ваш Пётр ещё легко отделался, — сказал он, кивая на дверь. — Десять тысяч — это не деньги. Это так, на карманные расходы. У нас в девяностых такие суммы даже не считали, ими печку разжигали. А вот два миллиона — это уже серьёзно.
— И что вы теперь? — спросил я, осмелев.
— А ничего, — он пожал плечами. — Буду дальше чай пить. Сын пойдёт в институт, станет юристом. Может, потом эти биржи запретит. Или сам их обманет. Я в него верю. У него моя хватка. Может вернет мои два миллиона, которые теперь где-то летают в цифровом пространстве, как птицы на юг.
Я кивнул, попрощался и вышел. Дома меня ждал Петька. Он трясся, как студент перед экзаменом, который не учил вообще ничего.
— Ну? — спросил он голосом, в котором смешались надежда и страх.
— Отдал десять тысяч, — сказал я, падая на стул. — Процентов нет. Одноклассник твой — козёл, его отец сказал, что всыплет ему так, что он свою крипту до пенсии вспоминать будет. Но есть нюанс.
— Какой? — Петька побледнел снова, хотя, казалось, бледнее уже некуда.
— Отец твоего одноклассника вложил в биток два миллиона. И потерял всё. До копейки. Как в бездонную яму.
Петька открыл рот. Закрыл. Открыл снова. На секунду мне показалось, что он сейчас заговорит на китайском.
— Два миллиона? — выдавил он наконец.
— Два. Так что твои десять — это даже не ошибка, это просто недоразумение. Ты отделался лёгким испугом и потерей карманных денег. А тот мужик потерял целое состояние. Будь благодарен, что ты не его сын. Потому что если бы ты был его сыном, ты бы сейчас не в долгах сидел, а уже лежал бы где-нибудь в сугробе.
— А что теперь будет с ними? — спросил Петька, и в его глазах появилось что-то похожее на сочувствие.
— Ничего, — сказал я, наливая себе чай дрожащей рукой. — Он будет пить чай. Сын станет юристом. А ты больше никогда не будешь вкладывать в крипту деньги, взятые в долг у детей бандитов. Я понятно объясняю, или мне нарисовать схему?
— Понятно, — Петька понурил голову. — Но я думал, что биток вырастет. Все же говорят.
— Все, — сказал я, — это те, кто уже потерял свои деньги и хочет, чтобы другие потеряли тоже. Это называется «пирамида». Или «кидалово». Или «крипта». Выбирай любой термин, суть одна: ты пришёл, тебя развели, ты ушёл голодный. А если повезёт — ещё и с долгами.
Петька ушёл, понуро волоча ноги. Лена проснулась, вышла на кухню, увидела меня задумчивым, с кружкой чая в руке, и спросила:
— Ты чего не спишь? У тебя вид такой, будто ты только что вернулся с войны.
— Да так, — сказал я. — Думаю о том, что хорошо, что я не бандит девяностых.
— Почему это?
— Потому что у бандитов девяностых теперь отнимают деньги не другие бандиты, а цифры на экране. И с цифрами не договоришься. Не поставишь им стрелку. Не попросишь отсрочку до зарплаты. Цифры просто берут и исчезают. Как моя надежда на спокойную жизнь.
— Ты чего мелешь? — Лена зевнула и почесала кота.
— Я говорю, что старые времена были проще. Ты знал, кому должен. А теперь должен бирже, у которой даже адреса нет. Только доменное имя и обещание, что завтра всё будет хорошо.
— Иди спать, — сказала Лена. — И больше не давай Петьке денег. И не ходи к бандитам. А то в следующий раз они тебя не отпустят. Или отпустят, но без кошелька.
— Они меня отпустили, потому что я им ничего не должен, — сказал я. — Но если бы я вложил в биток, то пришлось бы просить отсрочку у монитора. А мониторы, как известно, не дают отсрочек. Они просто показывают график падения.
Лена ушла в спальню, унося с собой кота. Я допил чай, погладил Ваську, который успел проснуться и запрыгнуть на стол, и подумал: крипта — это, наверное, единственное место во Вселенной, где даже бандиты девяностых чувствуют себя беззащитными детьми. Потому что бандит знает, как отжать деньги у другого бандита. Он умеет наезжать, предъявлять и ставить счётчики. Но как отжать деньги у алгоритма, который решил, что сегодня биток падает, а завтра будет падать ещё ниже — этого не знает никто. Даже Сатоши Накамото. Которого, возможно, вообще не существует. Как и моих двух миллионов. Которых у меня никогда не было, но если бы были — я бы тоже их потерял. Потому что я просто менеджер. А менеджеры в крипту не вкладываются. Они пьют чай и слушают истории про тех, кто вложил. И тихо радуются, что у них нет двух миллионов, чтобы их потерять.
Так-то.
Источник: rzhaka.mirtesen.ru
Комментарии (0)
{related-news}
[/related-news]