Симфония каменного века: почему музыка появилась за миллионы лет до Homo sapiens

Бестселлеры вроде «Sapiens» Юваля Ноя Харари убедительно доказывают, что человек покорил планету благодаря когнитивной революции и способности выдумывать абстрактные мифы. Но Майкл Спитцер, профессор музыки и автор книги The Musical Human: A History of Life on Earth, предлагает взглянуть на нашу эволюцию под другим углом. По его мнению, музыка старше нашего вида как минимум на миллион лет. И чтобы научиться отбивать ритм, нашим предкам сначала пришлось встать на две ноги и вытесать первый симметричный каменный топор.

Проблема лишь в том, что музыка не оставляет окаменелостей. Как написать доисторическую летопись звука, если первый фонограф Томас Эдисон изобрел только в 1877 году?

Археология звука и реверс-инжиниринг

Изучать древнейшую музыку — задача со звездочкой, потому что материалы, из которых делались первые инструменты, безжалостно сгнили. Кожа на первых барабанах, струны из скрученных кишок животных на первых арфах (появившихся, к слову, только после изобретения животноводства) — всё это бесследно исчезло в почве.

Единственное, что не поддается времени, — это камень и кость. Самыми известными «каменными» инструментами считаются знаменитые поющие скалы (рок-гонги) в Танзании и сталактиты в пещерах. Абсолютным же археологическим ориентиром сегодня служат костяные флейты, найденные в пещерах на юге Германии (например, в Холе-Фельс). Им около 40 000 лет, и сделаны они из костей белоголового сипа и бивней мамонта.

Но 40 тысяч лет — это буквально вчера по эволюционным меркам. Чтобы заглянуть глубже, ученым приходится использовать дедукцию, заимствуя данные из психологии, лингвистики и анатомии.

Вот классический пример косвенного вывода: около 1,5 миллиона лет назад Homo ergaster (один из наших древних родственников) изобрел бифасиальное рубило — каменный топор с двумя симметричными гранями. Способность создать симметрию в камне говорит о двух вещах: во-первых, предок человека уже понимал, что такое красивая форма, а во-вторых, получал от нее эстетическое удовольствие.

Поскольку когнитивные способности мозга кросс-модальны (то есть концепции могут перетекать из одной сферы восприятия в другую), способность осознавать визуальную симметрию напрямую связана со способностью создавать симметрию в звуке. А симметрия в звуке — это ритм и метр. Так что вполне логично предположить, что Homo ergaster, любуясь своим топором, мог с удовольствием и в строгом ритме отбивать им первый в истории человечества бит.

Лунная походка австралопитека

Однако базовый элемент музыки сформировался еще раньше, и связан он с тем, что навсегда отделило гоминид от обезьян. Речь о прямохождении.

Около 4,4 миллиона лет назад самка ардипитека (Ardipithecus ramidus), которую антропологи ласково прозвали Арди, встала на ноги и пошла. Именно ритм шагов впечатался в человеческую психику как основа музыкального восприятия. Наши предки научились слышать в шагах паттерн, а паттерн дает феноменальное эволюционное преимущество — чувство времени. Вы начинаете предсказывать, что произойдет в следующую секунду.

Интересно, что мы до сих пор описываем музыку пространственными метафорами. Мы говорим: «мелодия движется» или «музыка ведет нас». Технически это абсурд — звуковые волны просто колеблют воздух, ни одна нота никуда не «идет». Но для нашего мозга любая песня — это воображаемое путешествие, далекое эхо миграции наших предков из Африки.

Встав на ноги, гоминиды запустили каскад биологических изменений. Черепная коробка увеличилась, мозг вырос, пальцы стали более ловкими (что потом пригодится для игры на флейте). Но главное — прямохождение освободило грудную клетку для более глубокого дыхания. Гортань опустилась, а подъязычная кость эволюционировала, позволив нам артикулировать звуки.

Для сравнения: верветки (карликовые зеленые мартышки) могут издавать четыре типа криков, каждый из которых означает конкретного хищника (леопард, орел, змея). Их вокализация строго функциональна. Но когда голосовой аппарат позволяет издавать тысячи разных звуков, возникает их профицит. Нам больше не нужно тратить весь звуковой арсенал только на то, чтобы крикнуть «берегись саблезубого тигра!». Появляется пространство для игры. Именно здесь рождается музыка — когда вы начинаете наслаждаться звуком ради самого звука.

Пещеры-храмы и музыка полярных льдов

Когда археологи нашли осколки тех самых 40-тысячелетних флейт в европейских пещерах, они обратили внимание на интересную деталь: многие инструменты лежали в точках максимального акустического резонанса. Очевидно, что первобытные люди не жили глубоко в пещерах — там было холодно, темно и опасно. Пещеры использовались как порталы к божественному, места для специальных обрядов. И акустика сводов, многократно усиливающая звук флейт и голосов, делала эти ритуалы по-настоящему психоделическими. (Кстати, традиция строить церкви с гулким каменным эхом для хорального пения — прямой потомок этой пещерной акустики).

Если пещеры были нужны для транса, то повседневная музыка звучала у костра. Круглая форма очага диктовала форму ритуала — он всегда был цикличным и чаще всего объединял в себе песню, танец и рассказывание историй. Разделять всё это на отдельные жанры придумали гораздо позже в западной культуре.

Послушать плейлист миллионной давности мы не можем, но антропологи нашли выход: они изучают современные общества охотников-собирателей от австралийских аборигенов до канадских инуитов. При всей разнице климата, их музыка имеет общую суть.

1. Подражание животным. Музыка объясняет им, откуда они взялись (а взялись они от зверей). Инуиты в своих песнях имитируют крик детеныша тюленя, аборигены — движения страуса эму.
2. Картография. Знаменитые «тропы песен», описанные Брюсом Чатвином: аборигены поют ландшафт, буквально ориентируясь в пустыне по музыкальным картам, где каждая скала — это куплет. У инуитов ситуация сложнее: снег, в отличие от песка, не оставляет стойких следов. Поэтому их навигация еще глубже зашита в «мыслительные» тропы и песни.
3. Управление гневом. В крошечном иглу посреди бесконечной зимы конфликт равносилен смерти. Вы не можете хлопнуть дверью и уйти в тундру. Поэтому музыка инуитов полна шуток и смеха — это социальный клей, который снимает напряжение и спасает от поножовщины на бытовой почве.

Как ноты стали инструментом глобализации

Пока люди были кочевниками, музыка оставалась портативной (голос, легкая флейта) и импровизационной. Как и пигмеи Камеруна сегодня, кочевники каменного века вряд ли играли одно и то же произведение дважды. Идея зафиксировать трек и повторять его из раза в раз им бы просто не пришла в голову.

Всё изменилось с появлением сельского хозяйства. Люди осели на земле, их психика подчинилась строгому круговороту сезонов урожая. Музыка «пустила корни». Появились тяжелые гонги и хрупкие арфы, которые не пережили бы кочевой жизни. Позже, с появлением городов и социальной иерархии, музыка стала обслуживать элиту. Появились профессиональные композиторы и слушатели, хотя на протяжении миллионов лет до этого такого разделения не существовало: музыку создавали те же люди, которые ее исполняли прямо во время работы (вспомните морские шанти или протяжные блюзовые крики сборщиков хлопка).

Финальным ударом по первобытной музыкальной свободе стала письменность. Первые попытки записать музыку клинописью предприняли еще вавилоняне и шумеры (знаменитый Хурритский гимн № 6, датируемый примерно 1400 г. до н.э.). Древнейшей из полностью сохранившихся мелодий с текстом считается древнегреческий Эпитафий Сейкила (около I-II века н.э.).

Но настоящий тектонический сдвиг произошел около 1020 года, когда итальянский монах Гвидо д’Ареццо изобрел нотный стан.

Мы привыкли думать о нотах как о великом достижении культуры, но изначально это был инструмент церковного и политического контроля. Нотный стан позволил Риму гарантировать, что монах в далеком монастыре у Вала Адриана в Британии поет литургию абсолютно так же, как монах в Ватикане. Буквально — «поют по одним нотам».

Когда в XVI веке Эрнан Кортес начал вторжение в Мексику, он привез с собой партитуры испанской полифонии. И уже через 10 лет после того, как ацтекская цивилизация была растоптана, выжившие местные музыканты послушно пели испанские католические гимны в соборе Мехико. Нотация стала острием копья глобализации.

Записав музыку на бумагу, западная цивилизация пригвоздила ноты, как бабочек булавкой. Человеческий голос по своей природе нестабилен, он скользит и плавает, но нотная запись сделала его холодным и механическим. Музыка превратилась из действия (каким она является, например, в индийской традиции, передаваясь от гуру к ученику через творческую импровизацию) в застывший музейный экспонат.

Мы забыли главное, о чем настойчиво напоминает история нашего вида: музыка — это не объект. Музыка — это глагол. Это то, что мы делаем, точно так же, как мы дышим или идем по земле на двух ногах.

Источник: salt.mediasalt.ru

уникальные шаблоны и модули для dle