Болгарка и драматургия
Юморные рассказы
— Пап, я написал сочинение, — сказал Мишка, закрывая тетрадь. — Там всё правда.
Я должен был проверить. Но Лена позвала пельмени, а пельмени — это святое. И я не проверил.
Зря.
Через три дня — родительское собрание. Учительница, женщина с пронзительным взглядом и улыбкой, от которой хочется вызвать МЧС, встаёт и говорит:
— А теперь я зачитаю сочинение Мишки. Оно меня поразило.
И читает. Голосом диктора в час национальной трагедии.
— «В эти выходные мы с папой ездили в Кострому к знакомому дяди Бориса. У него огромный участок, лес рядом. Папа решил показать, какой он крутой, и взял болгарку. Не маленькую, а настоящую, которой рельсы режут. Он включил её, и она заверещала как тысяча раненых котов. Папа начал отрезать кусок старой трубы, но искры полетели прямо на стог сена. Сено вспыхнуло как порох. Дядя Борис закричал: «Ты чего делаешь, убожество?! Туши!» А мама закричала ещё громче, потому что папа в новой куртке, а искры летели во все стороны. Папа схватил ведро с водой и залил стог. Сено зашипело, дым пошёл такой, что приехали соседи с огнетушителями. Потом папа по неосторожности отрезал сук, на котором сидел кот Васька. Васька упал, но, к счастью, в кучу листьев. Кот обиделся и убежал в лес. Мы два часа его искали, а он вернулся сам, когда у нас начали жарить шашлык. На этом всё».
В классе тишина. Я чувствую, как на мне горят двадцать пар родительских глаз. Учительница поднимает голову и улыбается:
— Вы отец Михаила? Это вы болгаркой стог сена подожгли?
— Во-первых, — говорю я, чувствуя, как пот заливает воротник, — болгарка была маленькая, диск старый, искры были минимальны. Во-вторых, стог был сырой. В-третьих, кот Васька вообще не умеет лазить по деревьям. Он диванный.
— А сук, на котором он сидел?
— Сучка не было. То есть сук был, но кот на нём не сидел. Это художественное преувеличение. Мы учим Мишку творческому подходу.
Учительница смотрит на меня с интересом сапёра, который нашёл мину, но не знает, какого она цвета.
— Я поставила «отлично», — говорит она. — И хочу, чтобы вы выступили на следующем собрании. Расскажете, как правильно работать с болгаркой и не поджигать Костромскую область.
Родители смеются. Я — нет.
Дома я устраиваю Мишке допрос.
— Я же тебе диктовал! Про карася! Про закат! Про бабочек!
— А я написал правду, — говорит Мишка. — Ты же сам говорил, что врать нехорошо.
— Это не врать, это художественно переосмысливать!
— Вот я и переосмыслил, — пожимает плечами Мишка. — Художественно. С болгаркой и пожаром.
Лена с кухни добавляет:
— Болгарка была? Была. Искры летели? Летели. Стог загорелся? Ну, чуть-чуть. А в хорошем сочинении главное — драматургия.
— Драматургия? — ору я. — Ты меня ещё драматургией не убивай!
— Я не убиваю, — говорит Лена. — Я помогаю. У тебя теперь есть тема для выступления.
Через две недели — собрание. Я готовился как к защите диссертации. Написал речь, отрепетировал перед зеркалом. Захожу в класс, сажусь за учительский стол и начинаю:
— Уважающие родители! Хочу прояснить ситуацию с болгаркой. На самом деле мы ездили не в Кострому, а… ну, в общем, ездили, но не туда. Болгарка была маленькая, тупая, я резал старую трубу для мангала. Кот Васька спал дома на диване. А искры — это были светлячки. В Костроме в июне много светлячков.
Учительница поднимает руку:
— А стог сена?
— Не было стога. Это Мишка перепутал с фильмом про деревенских пожарных.
— А крик «убожество»?
— Это дядя Борис так приветствует гостей. У него традиция.
Учительница вздыхает, достаёт из стола Мишкину тетрадь и кладёт передо мной.
— Давайте, — говорит она, — ту версию. Ту, которую написал ваш сын. Она правдивее. И смешнее.
Я смотрю в тетрадь. Там каллиграфическим почерком выведено: «Папа включил болгарку, и она заверещала как тысяча раненых котов». И понимаю: отступать некуда. Вру на ходу.
— Уважаемые родители, — говорю я. — В нашей семье практикуется метод художественного переосмысления. То, что написал Мишка, — это гротеск. Сатира на семейный отдых. На самом деле болгарка была электрическая, стог — сырой, а кот — альпинист-любитель. Но для красного словца Мишка всё преувеличил. И я его за это хвалю. Потому что настоящий писатель должен видеть драму там, где обычный человек видит просто небольшой пожар.
Учительница улыбается. Родители аплодируют. Я вытираю пот.
Выхожу из класса с чувством, что только что сдал ЕГЭ по литературе и ОБЖ одновременно. Звоню Лене: «Всё, больше никаких сочинений. Пусть Мишка пишет сам. Хоть про драконов, хоть про кота-террориста».
Лена смеётся: «А болгарку ты куда дел?»
— Продал, — говорю. — Теперь буду трубы ножовкой пилить. Тихо. Мирно. Чтобы никто не написал сочинение «Как папа отпилил себе ногу».
— А искры?
— Не будет искр. Будут только опилки. И никакой драматургии.
Так-то.
— Пап, я написал сочинение, — сказал Мишка, закрывая тетрадь. — Там всё правда.
Я должен был проверить. Но Лена позвала пельмени, а пельмени — это святое. И я не проверил.
Зря.
Через три дня — родительское собрание. Учительница, женщина с пронзительным взглядом и улыбкой, от которой хочется вызвать МЧС, встаёт и говорит:
— А теперь я зачитаю сочинение Мишки. Оно меня поразило.
И читает. Голосом диктора в час национальной трагедии.
— «В эти выходные мы с папой ездили в Кострому к знакомому дяди Бориса. У него огромный участок, лес рядом. Папа решил показать, какой он крутой, и взял болгарку. Не маленькую, а настоящую, которой рельсы режут. Он включил её, и она заверещала как тысяча раненых котов. Папа начал отрезать кусок старой трубы, но искры полетели прямо на стог сена. Сено вспыхнуло как порох. Дядя Борис закричал: «Ты чего делаешь, убожество?! Туши!» А мама закричала ещё громче, потому что папа в новой куртке, а искры летели во все стороны. Папа схватил ведро с водой и залил стог. Сено зашипело, дым пошёл такой, что приехали соседи с огнетушителями. Потом папа по неосторожности отрезал сук, на котором сидел кот Васька. Васька упал, но, к счастью, в кучу листьев. Кот обиделся и убежал в лес. Мы два часа его искали, а он вернулся сам, когда у нас начали жарить шашлык. На этом всё».
В классе тишина. Я чувствую, как на мне горят двадцать пар родительских глаз. Учительница поднимает голову и улыбается:
— Вы отец Михаила? Это вы болгаркой стог сена подожгли?
— Во-первых, — говорю я, чувствуя, как пот заливает воротник, — болгарка была маленькая, диск старый, искры были минимальны. Во-вторых, стог был сырой. В-третьих, кот Васька вообще не умеет лазить по деревьям. Он диванный.
— А сук, на котором он сидел?
— Сучка не было. То есть сук был, но кот на нём не сидел. Это художественное преувеличение. Мы учим Мишку творческому подходу.
Учительница смотрит на меня с интересом сапёра, который нашёл мину, но не знает, какого она цвета.
— Я поставила «отлично», — говорит она. — И хочу, чтобы вы выступили на следующем собрании. Расскажете, как правильно работать с болгаркой и не поджигать Костромскую область.
Родители смеются. Я — нет.
Дома я устраиваю Мишке допрос.
— Я же тебе диктовал! Про карася! Про закат! Про бабочек!
— А я написал правду, — говорит Мишка. — Ты же сам говорил, что врать нехорошо.
— Это не врать, это художественно переосмысливать!
— Вот я и переосмыслил, — пожимает плечами Мишка. — Художественно. С болгаркой и пожаром.
Лена с кухни добавляет:
— Болгарка была? Была. Искры летели? Летели. Стог загорелся? Ну, чуть-чуть. А в хорошем сочинении главное — драматургия.
— Драматургия? — ору я. — Ты меня ещё драматургией не убивай!
— Я не убиваю, — говорит Лена. — Я помогаю. У тебя теперь есть тема для выступления.
Через две недели — собрание. Я готовился как к защите диссертации. Написал речь, отрепетировал перед зеркалом. Захожу в класс, сажусь за учительский стол и начинаю:
— Уважающие родители! Хочу прояснить ситуацию с болгаркой. На самом деле мы ездили не в Кострому, а… ну, в общем, ездили, но не туда. Болгарка была маленькая, тупая, я резал старую трубу для мангала. Кот Васька спал дома на диване. А искры — это были светлячки. В Костроме в июне много светлячков.
Учительница поднимает руку:
— А стог сена?
— Не было стога. Это Мишка перепутал с фильмом про деревенских пожарных.
— А крик «убожество»?
— Это дядя Борис так приветствует гостей. У него традиция.
Учительница вздыхает, достаёт из стола Мишкину тетрадь и кладёт передо мной.
— Давайте, — говорит она, — ту версию. Ту, которую написал ваш сын. Она правдивее. И смешнее.
Я смотрю в тетрадь. Там каллиграфическим почерком выведено: «Папа включил болгарку, и она заверещала как тысяча раненых котов». И понимаю: отступать некуда. Вру на ходу.
— Уважаемые родители, — говорю я. — В нашей семье практикуется метод художественного переосмысления. То, что написал Мишка, — это гротеск. Сатира на семейный отдых. На самом деле болгарка была электрическая, стог — сырой, а кот — альпинист-любитель. Но для красного словца Мишка всё преувеличил. И я его за это хвалю. Потому что настоящий писатель должен видеть драму там, где обычный человек видит просто небольшой пожар.
Учительница улыбается. Родители аплодируют. Я вытираю пот.
Выхожу из класса с чувством, что только что сдал ЕГЭ по литературе и ОБЖ одновременно. Звоню Лене: «Всё, больше никаких сочинений. Пусть Мишка пишет сам. Хоть про драконов, хоть про кота-террориста».
Лена смеётся: «А болгарку ты куда дел?»
— Продал, — говорю. — Теперь буду трубы ножовкой пилить. Тихо. Мирно. Чтобы никто не написал сочинение «Как папа отпилил себе ногу».
— А искры?
— Не будет искр. Будут только опилки. И никакой драматургии.
Так-то.
Источник: rzhaka.mirtesen.ru
Комментарии (0)
{related-news}
[/related-news]