Чёрный кот 5 ночей сторожил старый «Москвич» — утром семья удивилась: это был не кот

Третья ночь

– Опять сидит, окаянный! Третью ночь сидит, Нюра, и хоть бы моргнул!

Марья Степановна стояла у окна в одной шерстяной кофте, накинутой поверх ночной рубахи, и вглядывалась в темноту двора. Луна висела над крышей сарая, большая и бледная, как блин на сковороде. В её свете чёрный кот на капоте старого «Москвича» казался вырезанным из самой ночи. Только глаза горели двумя зелёными угольками.

– Да не стой ты в окне, застудишься, – отозвалась с печной лежанки Нюра. – Это тебе знак, Маша. Помяни моё слово, знак.

– Какой ещё знак?

– А такой. Чёрный кот три ночи подряд на машине покойника сидит. К чему бы это, а?

Марья Степановна отвернулась от окна и поджала губы. Нюра, её соседка и подруга ещё со школьной скамьи, гостила у неё уже неделю. Дома у Нюры крышу перекрывали, вот она и перебралась к подруге, прихватив с собой вязание и бесконечный запас примет.

– Ты бы лучше чайник поставила, чем знаки считать, – буркнула Марья.

– Чайник – это пожалуйста. А кота гони. Берёшь веник и гонишь, пока беды не накликал.

– Не пойду я его гнать.

– Это почему же?

Марья Степановна не ответила. Она и сама не знала почему.

Первую ночь она хлопнула в ладоши из окна, и кот даже ухом не повёл. Вторую ночь вышла на крыльцо с половником, постучала по перилам. Кот повернул голову, посмотрел на неё долгим немигающим взглядом и снова уставился в сторону сарая.

И было в этом взгляде что-то такое, отчего половник сам опустился. Не наглость в нём была, не упрямство. Была в нём усталость, страшная усталость, и мольба.

– Спать надо, – сказала Марья. – Утро вечера мудренее.

Но легла и долго не могла уснуть. Всё слушала, как скрипит под ветром старая яблоня, как тикают ходики на стене и как где-то за околицей брешет одинокая собака. А кот сидел на капоте и сторожил что-то своё, недоступное людскому пониманию.

Нюрины приметы

Утро выдалось седое и промозглое. Октябрь в этом году показал характер: ночью приморозило, и трава во дворе стояла белая, жёсткая, хрустела под ногами, как сухари.

Ранним утром Марья Степановна вышла с ведром к колодцу и невольно глянула на машину. Кот сидел на прежнем месте, будто и не шевелился. Только шерсть на нём взъерошилась от холода, и он весь подобрался, нахохлился, как больная птица.

– Кыс-кыс, – позвала она тихонько. – Иди, дурачок, молока налью.

Кот не шелохнулся. Только хвост дёрнулся раз, другой. Он посмотрел на неё и снова отвернулся.

Она налила молока в старое блюдце, поставила на землю рядом с машиной и отступила. Кот скосил глаза на блюдце, и Марья готова была поклясться, что в них мелькнуло что-то жадное. Но с капота он не сошёл. Лишь облизнулся и замер.

– Ишь ты, – сказала она вслух. – Гордый какой.

– Не гордый он, а вредный, – раздался за спиной голос Нюры. Подруга стояла на крыльце, кутаясь в платок. – Я тебе говорю, Маша, нехорошее это дело. Помнишь Фёдора с Дальнего конца? У него тоже чёрный кот во двор повадился, всё на крыше сидел. А через месяц что? Корова пала, а сам Фёдор с лестницы упал.

– Фёдор твой с лестницы упал, потому что пьяный был.

– Так это ж и есть знак! Кот ему и показал, что пьянке конец придёт.

Марья Степановна невольно хмыкнула. С Нюрой спорить было всё равно что воду решетом носить: она на любой довод находила три приметы.

– Ты вот что, – сказала Нюра уже мягче. – Ты не думай, я не со зла. Я за тебя боюсь. Ты ведь одна совсем. Колька твой помер, Витька в город уехал и носа не кажет. А тут ещё кот этот. Нехорошо у тебя на душе, я же вижу.

– Нормально у меня на душе.

– Ага, нормально. То-то ты вторую неделю по ночам не спишь.

Марья Степановна поставила ведро, вытерла ладони о фартук и посмотрела на подругу долгим взглядом. Правда в Нюриных словах была, и от этого становилось особенно горько.

Николай умер весной, в самую распутицу. Сердце. Сидел на лавочке, смотрел, как грачи на берёзе гнёзда чинят, и тихо ушёл, будто задремал. Сорок восемь лет прожили, и ни разу он не повысил на неё голоса. Всё у него выходило без крика, без надрыва: и работа, и любовь, и смерть.

А сын Виктор приехал на похороны, постоял у гроба с каменным лицом, пробыл два дня и укатил. «Дела, мама. Работа, мама. Ты уж держись, мама». Звонил раз в месяц, а в последние два месяца и вовсе забыл.

Москвич Николая

Машина эта была у Николая второй женой, как смеялась Марья. «Москвич-412» цвета «белая ночь», который он выбил в сельсовете. Семь лет копил на него, во всём себе отказывая. Когда пригнал первый раз во двор, был как именинник, ходил вокруг, гладил ладонью крыло и всё приговаривал: «Ну, красавица, ну, голубушка».

Не давал на неё пылинке сесть. Каждую субботу мыл, каждую осень перебирал мотор. В гараже у него всё лежало по полочкам: ключи, ветошь, жестяные банки с гайками, каждая подписана его неровным почерком.

Он на этой машине возил Витьку в первый класс. На ней же они с Марьей ездили в район на свадьбу сестры, а потом на её похороны. На ней же Николай и Виктора в армию провожал.

Теперь «Москвич» стоял во дворе под старым брезентом. Крышу и багажник Марья укрывала, а капот оставляла голым, как делал Коля, чтобы мотор дышал. Заводить машину она не решалась. Не умела, да и не хотела. Для неё эта машина была как дом, из которого вышел хозяин, но ещё не вернулся.

И вот на ней сидит чужой чёрный кот.

Откуда он взялся, никто не знал. Деревня маленькая, все коты наперечёт, а этого никто не видел. Худой, высокий на лапах, с белым пятнышком на груди, едва заметным, будто капля сметаны попала на смоль. Не бродяга, не домашний. Что-то среднее, диковатое, себе на уме. На день куда-то пропадает, а к вечеру опять на посту.

Первую ночь Марья проснулась от странного звука. Что-то тихо скрипнуло во дворе, будто кто-то ходил по железу. Выглянула, а он уже сидит, смотрит на сарай, не мигая. Она подумала, что утром уйдёт. Утром его не было на месте. И в обед не было. А к вечеру опять появился.

Не уходил никуда, только изредка спрыгивал и пропадал на несколько минут, а потом возвращался и снова занимал свой пост.

А блюдце с молоком оказывалось к утру пустым. Значит, пил, но только когда она уходила в дом.

– Ну, сиди, – сказала ему Марья в то утро. – Твоё дело. Только не помри мне тут.

И пошла хлопотать по хозяйству.

Звонок из города

К полудню вышло солнце, и вместе с ним дворовая жизнь вернулась в привычную колею. Куры копались в золе, гусак важно шествовал вдоль плетня, приглядывая за порядком. Нюра вязала на завалинке, перебирая в уме все возможные беды, которые может принести чёрный кот.

Марья Степановна развешивала бельё, когда в доме зазвонил телефон. Она оставила прищепки в зубах и поспешила на крыльцо, вытирая руки о подол.

– Алло? Слушаю!

– Мама, привет. Это я.

Голос сына был какой-то чужой, деловой, чуть торопливый. Так он говорил всегда, когда ему было что-то нужно.

– Витенька! – Она присела на табурет возле аппарата. – Жив-здоров? Что же ты не звонишь совсем, я уж думала…

– Мам, погоди. Я по делу. Мне в субботу удобно будет приехать. Совсем ненадолго, на один день.

– Так приезжай, приезжай, милый! Я баньку истоплю, пирогов напеку…

– Не надо ничего, мама. Я быстро, туда и обратно. Мне нужно с тобой поговорить про машину.

– Про какую машину?

– Про папину. Про «Москвич». Тут у меня человек есть, знакомый. Он коллекционер, берёт старые машины. Готов хорошие деньги дать, мама. Нам с тобой сейчас эти деньги ох как пригодятся.

Марья Степановна замерла. Прищепки выпали у неё изо рта и покатились по полу.

– Продать? – переспросила она шёпотом.

– Ну а зачем она тебе? Стоит и гниёт. Ты же всё равно не ездишь. Я приеду, мы всё оформим…

– Витя…

– Мама, мне пора, у меня совещание. В субботу утром буду. Ты не переживай, всё будет хорошо. Целую.

В трубке запикало. Марья Степановна медленно опустила её на рычаг и долго сидела, глядя в одну точку. Потом поднялась, подобрала прищепки и вышла во двор.

Кот сидел на капоте. Он посмотрел на неё внимательно, как будто всё слышал и всё понял. И Марье вдруг показалось, что в его взгляде было не равнодушие, а сочувствие.

– Продадут тебя, – сказала она машине. – Слышишь, Коля? Сын твой продаст.

Слёзы подступили так внезапно, что она не успела отвернуться.

Субботний гость

Виктор приехал в субботу, как и обещал, рано утром. Серебристая иномарка, чистая, лощёная, чуждая этому двору с его курами и навозной кучей, остановилась у ворот. Из неё вышел высокий мужчина в тёмном пальто, и Марья Степановна на секунду не узнала собственного сына.

Он стал совсем городским: подстрижен коротко, лицо гладкое, на запястье поблёскивают часы.

– Здравствуй, мама.

– Здравствуй, сынок.

Они обнялись неловко, как люди, давно разучившиеся это делать. От него пахло дорогим одеколоном и бензином.

– Исхудала ты совсем, – сказал он, отстраняясь.

– Это ты, Витя, в городе отвык от деревенских харчей. Проходи, я щи сварила.

– Некогда, мама. Давай сначала по делу. Человек подъедет завтра к десяти.

– Подъедет, значит, – повторила Марья глухо. – Ну что ж. Идём, я хоть покажу тебе, как всё стоит.

Они вышли во двор. Утреннее солнце лежало на белом боку машины, и на капоте, свернувшись тугим клубком, лежал чёрный кот. При появлении человека он поднял голову и обнажил острые белые зубы. Раздалось шипение, долгое, злое, совсем не кошачье.

– Это ещё что такое? – Виктор остановился.

– Это… гость наш, – сказала Марья. – Пятые сутки на машине сидит.

– Какой гость, мама? Сгони его немедленно, он мне всю краску поцарапает!

– Не трогай его, Витя.

– Да что с ним церемониться?

Виктор шагнул к машине, замахнувшись рукой. Кот взвился дугой, выгнул спину и зашипел так, что Марья вздрогнула. Лапа с растопыренными когтями полоснула воздух в вершке от Викторовой руки.

– Ах ты, паразит! – Виктор отскочил. – Он же бешеный!

– Не бешеный он, – тихо сказала Марья. – Он просто охраняет что-то.

– Что охраняет? Машину? Мам, ты в своём уме?

Она посмотрела на сына и поняла, что объяснить ничего не сможет. Как расскажешь про взгляд, про усталость? Слова для этого не придуманы.

Ссора

Они поссорились за обедом, как и следовало ожидать. Щи остыли нетронутыми, потому что слова пошли вперемешку с упрёками, а такая еда в горло не лезет.

– Я тебя не понимаю, мама. Ну что ты за неё держишься? Это железо!

– Это не железо. Это отец твой.

– Отец умер, мама. Умер! Уже полгода как. А ты всё превращаешь в мавзолей: машина, гараж, его телогрейка на гвозде. Нельзя же так жить!

– А как можно? Как у тебя? Приехал на два дня, отметился и покатил?

Виктор поморщился, будто от зубной боли.

– Вот давай без этого.

– А почему без этого? Ты когда последний раз у отца на могиле был? Я тебе скажу когда. На похоронах. Крест покосился, оградку не покрасили. Я сама старыми руками белила разводила.

– Мама, я работаю!

– Работаешь… – Марья Степановна встала, подошла к печке, взялась за кочергу, просто чтобы чем-то занять руки. – Все работают. А Колька, когда ты в армии был, каждый день у почтового ящика стоял. Каждый день! В дождь, в снег. Письма ждал. А ты писал раз в месяц, и то три строчки.

– Не надо, – глухо сказал Виктор.

– Надо. Надо, сынок. Раз уж зашёл разговор.

В горнице повисла тишина, такая плотная, что слышно было, как за окном ходит по двору гусак, хлопая крыльями. Нюра, сидевшая в уголке с вязанием, тихонько встала и вышла, прикрыв за собой дверь.

– Ладно, – сказал наконец Виктор. Голос у него осел. – Я приехал не ругаться. Машину надо продавать, мама. Мне деньги нужны. У меня беда, понимаешь? Серьёзная беда. Я не хотел тебе говорить…

– Какая беда?

– Фирма моя прогорела. Партнёр подвёл. Я должен людям, и немало. Если не отдам до зимы, будут проблемы. Настоящие проблемы, мама.

Марья Степановна медленно опустила кочергу. Глянула на сына внимательно, по-новому, и увидела наконец то, чего не замечала с утра: серую кожу под глазами, нервно дёргающийся уголок рта, дрожь в пальцах, которыми он мял салфетку.

– Что же ты сразу не сказал? – прошептала она.

– А что бы это изменило?

– Всё бы изменило, дурак ты мой, – сказала она. – Всё бы изменило.

Она подошла и неловко, по-старушечьи, обняла сына за плечи. Он сидел, не двигаясь, будто окаменел. Потом плечи его дрогнули.

Ночь на крыльце

К вечеру они вышли на крыльцо. Сидели рядом на ступеньках, как когда-то давно, когда Витьке было семь лет. Тогда он тоже приходил к матери после обиды, садился рядом и молчал.

Закат догорал красной полосой над дальним лесом. Двор погружался в сумерки. Брезент на крыше машины хлопал на ветру. Кот сидел на капоте, чёрный на белом, как кусок угля на снегу.

– Знаешь, – сказал Виктор, – я ведь не хотел её продавать. Просто думал, что другого выхода нет.

– Знаю.

– Я боялся тебе признаться. Стыдно было. Отец бы никогда не влез в такие долги.

– Отец твой, – сказала Марья, – влез в долги один раз. Когда этот «Москвич» покупал. Мы тогда два года масло только по праздникам на стол ставили.

– Правда?

– Правда. Он тебе не рассказывал?

– Нет.

– Ну вот. Не любил он про себя рассказывать.

Они помолчали. Где-то далеко ударил колокол, потом ещё раз и затих. Над садом взошла первая звезда.

– Мама, – сказал Виктор. – А что с котом-то делать?

– Ничего. Пускай сидит.

– Но почему он тут сидит?

– Не знаю, сынок. Спрашивала у него. Не отвечает.

Виктор усмехнулся, потом вдруг по-мальчишески, открыто рассмеялся. Давно уже она не слышала этого смеха.

– Ты всё такая же, – сказал он. – Всё с ними разговариваешь. С курами, с гусаком, теперь вот с котом.

– А с кем мне ещё разговаривать? С тобой?

Он прикусил губу.

– Прости.

– Бог простит. И я прощаю. Только ты уж не пропадай, Витя. Мне ведь немного надо. Позвони, приедь, хоть на час. Я ведь не прошу ни денег твоих, ни подарков. Просто чтобы ты был.

Он молча кивнул и вдруг положил голову ей на плечо. Как маленький, как тогда, в детстве. Марья Степановна осторожно погладила его по жёстким коротким волосам. Седина пробивалась на висках, совсем как у отца.

Так они и просидели до глубокой ночи, пока не выкатилась луна, пока не похолодало. А кот на капоте так и не шелохнулся.

Утро, которое всё объяснило

Марья Степановна проснулась до рассвета. Что-то разбудило её, и она долго не могла понять что. Лежала в темноте, прислушиваясь. Потом услышала.

Тоненький, едва различимый писк, будто мышонок пискнул в подполе. Но не в подполе. Со двора.

Она села на кровати, нашарила ногами валенки, накинула кофту. В горнице спали все: Нюра на лежанке, Виктор на диване, раскинув руки. Марья на цыпочках прошла мимо, отворила дверь и вышла на крыльцо.

Рассвет только занимался. Двор был полон тумана, и «Москвич» в нём плавал, как лодка. Кот сидел на капоте, но не так, как всегда. Он стоял, вытянувшись, и смотрел вниз, в решётку радиатора. А оттуда доносился этот тоненький, жалобный писк.

– Господи, – прошептала Марья.

Она спустилась со ступенек, прошла по холодной траве, и сердце колотилось у неё в груди сильно, как птица в силке. Кот повернул к ней голову. Он не зашипел, не выгнул спину. Он спрыгнул с капота, уступая дорогу.

– Витя! – закричала она, забежав в дом. – Витя, вставай! Нюра!

Через минуту на крыльце появились заспанный Виктор в одной майке и Нюра в платке поверх рубахи. Они смотрели на Марью Степановну, которая стояла, прижав ладони к щекам.

– Что стряслось? – крикнул Виктор.

– Капот! Открой капот!

– Зачем?

– Открывай, тебе говорят!

Он подбежал, нащупал рычаг. Заржавевший замок долго не поддавался, потом щёлкнул. Капот приподнялся с натужным скрипом, и в лицо им пахнуло маслом, железом и чем-то тёплым, живым.

В углу моторного отсека, за аккумулятором, в гнезде из старой ветоши и клочков шерсти, копошились котята. Четверо крошечных, слепых комочков, все чёрные, они тыкались мордочками в тёплый бок друг друга и жалобно пищали.

А пятый лежал отдельно, у самого края гнезда, с белой звёздочкой на лбу. Он лежал слишком тихо.

– Он не дышит, – сказал Виктор. – Мама, этот не дышит.

Марья Степановна осторожно взяла котёнка в ладони. Он был ещё тёплый. Она поднесла его ко рту и принялась дуть ему на мордочку, тепло и мерно, как когда-то дула на маленького Витьку, когда тот в три года упал с печи и перестал дышать.

– Давай, милый, – шептала она. – Давай, маленький. Ну же.

Котёнок дрогнул. Ещё раз. И вдруг широко раскрыл розовый рот и запищал тонко, возмущённо, как будто обиделся на весь белый свет.

– Живой, – выдохнула Нюра и перекрестилась. – Живой, Господи!

Кошка

– Так это… не кот? – спросил Виктор, оглядываясь.

Чёрная тень скользнула из-под машины и села у Марьиных ног. Это была она, та самая, которую всю неделю звали «окаянным». Тощая, измождённая, с запавшими боками и шерстью, свалявшейся от долгого стояния на холоде. Она подняла голову и посмотрела прямо в глаза Марье Степановне.

– Господи, – сказала Марья, и голос у неё сорвался. – Так ты ж кошка.

– Она ведь не просто сидела. Она их стерегла. – медленно проговорил Виктор.

– От кого?

Нюра шагнула вперёд и кивнула на дальний угол двора, где по инею тянулась цепочка лисьих следов.

– Вон от кого. Лисица сюда повадилась. Я позавчера слышала, как куры шумели.

– По ночам сидела, охраняла. Теперь понятно, куда она исчезала днём, – сказала Марья.

Кошка тихо мяукнула, подошла и потёрлась головой о Марьину ногу. Потом, словно решившись, запрыгнула на капот и спустилась в моторный отсек, к своим детям. Улеглась в гнездо, вытянувшись во всю длину, и котята тотчас потянулись к ней, тычась носами в тёплое брюхо.

– Она ведь и не ела почти, – пробормотала Нюра. – Молоко только. Вот дура я старая, про приметы тут тебе толковала. А она, бедная…

– Ты не дура, Нюра, – сказала Марья. – Ты просто не знала.

– А ты знала?

– Тоже не знала. Но чувствовала. Глаза у неё были такие…

Нюра высморкалась в платок, шумно, по-мужски, и отвернулась к забору.

В девять утра, когда мать с котятами перенесли в дом, в плетёную корзину у печки, Виктор достал телефон и набрал номер. Марья слышала, как он тихо, без всякого выражения сказал в трубку: «Передумал я. Не продаётся».

Крыша

Прошёл день, за ним другой. Виктор так и не уехал, позвонил на работу, сказал, что отпуск. Марья Степановна ничего не спрашивала. Только вечером постелила на стол лучшую скатерть, ту, что хранилась для праздников, и достала из погреба варенье.

– Витя, – сказала она, когда они сели ужинать. – А про долги-то как же?

– Что-нибудь придумаю.

– Что придумаешь?

– Не знаю. Продам квартиру в городе, перееду. Или к тебе, или к кому. Начну сначала. Это ведь не конец света, мама. Деньги я как-нибудь отдам, но машина… Не могу, понимаешь? Не могу вот так просто. Столько всего с ней связано.

– А кошка?

– Что кошка?

– Её куда?

Виктор усмехнулся.

– Пусть живёт.

Что осталось

Зима в тот год пришла рано. Выпал снег, плотный и пушистый, укрыл двор, огород, крышу сарая. «Москвич» стоял под белой шапкой, как большой сугроб, а в доме, у печки, в плетёной корзине, которую Виктор выстлал старым тулупом, спала целая кошачья семья.

Кошку назвали Белкой, в шутку, и это имя, как ни странно, к ней прилипло. Она ходила теперь по дому хозяйкой, спала на Марьиных коленях и громко мурлыкала, когда та гладила её по тощей спине. О капоте она уже и думать забыла.

Котят к весне раздали. Двоих взяли соседи, одного забрала Нюра, которая к тому времени успела не раз покаяться в своих приметах и теперь утверждала, что чёрный кот приносит исключительно счастье. Ещё одного увёз с собой Виктор, который зачастил в деревню и приезжал теперь каждые выходные, привозя то краску для оградки, то гвозди, то новые рамы для окон.

А самого младшего, того, что чуть не умер, оставили дома. Назвали Капот.

К весне Виктор продал городскую квартиру и свою серебристую иномарку, расплатился с долгами, снял комнату в райцентре и устроился механиком в автобазу. А в отцовском гараже, по отцовским подписанным коробкам, своими руками перебрал мотор. «Москвич» завёлся со второго раза и забурчал глухо, довольно, будто проснулся после долгого сна. Марья стояла рядом и плакала, и не пряталась, и Виктор тоже не прятался.

Они поехали вдвоём на кладбище, в той самой белой машине. Положили на могилу первые подснежники. Постояли.

– Ну вот, Коля, – сказала Марья Степановна. – Всё у нас хорошо. Сын вернулся. Машина ездит. И кошка у нас новая, чёрная. Помнишь, ты всегда говорил: чёрные кошки самые верные?

Ветер тронул ветки берёзы над могилой. Где-то высоко пели жаворонки. И ей показалось, что кто-то тихо, по-доброму, как раньше, ответил ей: «Говорил».

Источник: prikolisti.mirtesen.ru

уникальные шаблоны и модули для dle