«Барон, ко мне», — позвал бывший хозяин, но пёс даже не поднял головы: они не виделись 5 месяцев
Котофеня
– Жди тут, Барон. Я быстро. Одна нога здесь, другая там.
Хозяин присел на корточки, взял его морду в ладони и посмотрел в глаза. Долго. Дольше, чем нужно. Потом поправил на нем ошейник, снова поправил и вдруг быстро, как-то воровато, стянул его совсем и сунул себе в карман.
– Это чтоб не потерялся, – пробормотал Игорь. – Сиди.
Барон не понял, при чем тут «потерялся», но сел. Он всегда садился, когда говорили «сиди». Хвост сам заметал мокрые листья: шурх-шурх, шурх-шурх.
Ласковый голос
– Жди тут, Барон. Я быстро. Одна нога здесь, другая там.
Хозяин присел на корточки, взял его морду в ладони и посмотрел в глаза. Долго. Дольше, чем нужно. Потом поправил на нем ошейник, снова поправил и вдруг быстро, как-то воровато, стянул его совсем и сунул себе в карман.
– Это чтоб не потерялся, – пробормотал Игорь. – Сиди.
Барон не понял, при чем тут «потерялся», но сел. Он всегда садился, когда говорили «сиди». Хвост сам заметал мокрые листья: шурх-шурх, шурх-шурх.
Ласковый голос
Был конец ноября, день серый, без солнца и без теней. Березы стояли голые, белые, как кости. Пахло грибной сыростью и дымом: где-то далеко жгли ботву. Машина стояла на пустой лесной дороге, и мотор у нее тарахтел, как всегда по утрам, с прокашливанием.
Хозяин поднялся. Он зачем-то оглянулся по сторонам, будто за ним кто-то следил, и пошел к дверце, ссутулившись и сунув руки в карманы.
«Игра, – обрадовался Барон. – Он прячется, а я сижу и считаю. Потом выскочит из-за березы, заорет "Нашел!", хотя искать будет не он, а я. Всегда так. Глупая игра, но мне нравится. После нее дают сыр».
Дверца хлопнула. Машина развернулась, подпрыгнула на корнях и пошла прочь. Звук мотора сначала висел над лесом, потом стал тонким, как комариный писк, а потом пропал совсем.
Остались только капли с веток. Кап. Кап. Кап.
Лес молчал. Только иногда на дальней сосне сердито трещала сорока, да в овраге что-то шуршало под листвой. «Ну где ты там?» – думал он и поглядывал то на одну березу, то на другую. Ни за одной никого не было.
Он встал и сделал круг. Потом вернулся на то же место, потому что приказано было сидеть, а приказы Барон уважал.
Стемнело быстро, как бывает поздней осенью. Из оврага потянуло холодом. В чаще кто-то протяжно ухнул, и шерсть на спине встала сама, безо всякого спроса.
– Игорь, – негромко сказал Барон по-своему, по-собачьи, в одно «ув-в». – Ты слишком хорошо спрятался. Я сдаюсь. Выходи.
Никто не вышел.
Тогда Барон нарушил то, чего не нарушал в жизни ни разу: поднялся без разрешения. Опустил нос к земле и поймал колею. Колесами пахло резиной, бензином, табачным дымом.
Барон был некрупный пес, лопоухий, рыжий, с белой манишкой на груди. Умом бог не обидел. Он все понял, как понимают только собаки, сердцем и раньше головы.
Но сердце не хотело верить.
– Он вернется, – упрямо сказал себе Барон. – Что-нибудь забыл. Паспорт, зарядку. Всегда что-нибудь забывает.
И побежал по колее. Домой.
По шпалам
Ночи в тот месяц стояли ледяные. Он провел их, зарываясь в сухую хвою под ёлками, и каждое утро просыпался с одним и тем же чувством: что лапы не его.
Первый день он шел, не разбирая дороги, вышел на железнодорожную насыпь, и дело пошло веселее. Шпалы лежали ровно, как ступеньки. Пахло креозотом, мазутом и далекими городами. Дважды мимо него, гремя, пролетали грузовые поезда, и Барон вжимался в откос, пока земля под лапами не переставала дрожать.
Он ел что придется. Нашел под мостом половинку булки, в кювете замерзшую корку сыра, у переезда обглоданную кость. Пил из канавы, прямо сквозь тонкий лед.
На вторую ночь он набрел на будку стрелочника. Дверь была приоткрыта. Внутри на раскладушке спал мужик в оранжевой жилетке, а на столе стояла миска с остывшей гречкой.
Барон был собакой воспитанной. Он целую минуту стоял на пороге и убеждал себя не заходить. Потом зашел и вылизал миску до блеска.
Мужик проснулся, глянул на него и вздохнул:
– Ну и что мне с тобой делать, рыжий? Я ж сам тут на птичьих правах. Начальство увидит, меня уволит, тебя сдаст.
Он налил из термоса воды в крышку и поставил на пол. Барон выпил. Потом мужик отрезал кусок колбасы, подумал и отрезал еще один.
– Все. Больше нет. Иди с богом. И не возвращайся, понял? Мне тут одному положено.
Барон понял. Люди всегда говорят «иди», когда им некуда тебя девать.
Четвертое утро
Нигде его не пускали на порог. Его кормили, жалели, гладили издали. А потом отворачивались, как от чужого.
В городе дорога пошла другая. Улицы, перекрестки, светофоры, от которых голова шла кругом. Мальчишки закидали его снежками, и один попал прямо в ухо. Барон полдня тряс головой и ничего не слышал, кроме звона. Стая бродячих собак у рынка облаяла его и погнала. Он бежал, пока лапы не подломились, и упал за мусорным контейнером, и лежал там, не в силах пошевелиться.
А на четвертое утро он проснулся от запаха.
Не такого, что вдыхаешь носом. Такого, что узнаешь всем собой. Свежий хлеб из пекарни на углу. Горячая резина с парковки. Мокрый асфальт у детской площадки. И сквозь все это тонкой, едва заметной ниточкой: свой двор.
Барон вскочил и побежал.
Свой двор
Дом стоял на месте. Шестиэтажный, серый, со знакомой вмятиной на углу. Лавочка у входа, на которой всегда сидела тетка с семечками. Тополь, на который Барон ни разу не поднял лапу: хозяин терпеть не мог, когда он «метит».
Дверь была коричневая, облупленная, с ржавой пружиной. Сколько раз он влетал в нее с прогулки первым! Игорь придерживал, Барон ныряя в теплую темноту, где пахло чужим борщом и кошками.
Теперь дверь была закрыта.
Барон сел перед ней, как садился всегда, когда нужно подождать.
«Пошутили – и хватит, – рассуждал он. – Я прошел весь путь. Никто так не умеет. Сейчас откроется дверь, и Игорь скажет: "Ну ты даешь, Барон!" И даст сыра. Много. А я для порядка поворчу».
Валил снег. Сначала редкий, ленивый, потом гуще и злее. Лапы окоченели. Тело мелко затряслось, и шерсть, густая, зимняя, уже не спасала.
Он подошел к сугробу и стал есть снег, чтобы унять жажду. Снег таял во рту, но внутри только холоднее становилось. «Куда уж больше», – подумал Барон.
Сегодня на рассвете он уже пытался согреться. Увидел приоткрытую подъездную дверь, вошёл, свернулся у лифта на коврике и мгновенно уснул. А проснулся от удара ногой в бок.
– Пошла вон, шавка блохастая! – рявкнул дворник в оранжевом жилете. Точно такой же, как у стрелочника, но совсем другой человек.
Барон взвизгнул. Сил не было даже зубы показать. Он выполз на улицу, прижимая бок, и теперь тот ныл тупо и горячо.
Так он и сидел перед дверью, час за часом. Никто не входил. Никто не выходил. Из окон тянуло теплом, где-то играло радио, на третьем этаже хлопнула форточка.
Барон начал тихо скулить. В мыслях он уже сидел у белой батареи и ел суп с мозговой костью. Ему казалось, что он слышит шаги на лестнице.
– Чуть-чуть, – шептал он. – Еще чуть-чуть.
Он лег и свернулся клубком, как в детстве, в картонной коробке из-под телевизора.
Семён Игнатьевич
А в шестьдесят второй квартире, этажом выше, Семён Игнатьевич смотрел на чайник.
Дел у него было невпроворот. Посмотреть телевизор. Попить чаю. Опять посмотреть телевизор. Опять попить чаю. Прилечь. Встать. Снова чаю.
Больше на сегодня ничего не планировалось. Да и на ближайшие годы расписание не менялось.
А когда-то!.. Сорок лет он водил трамваи. Третий маршрут: от заводской окраины через мост в самый центр. Он знал каждую выбоину на рельсах, каждый поворот и каждую бабку с авоськой, которая лезла в двери в последнюю секунду.
Знал, что на остановке у больницы всегда много народу, а у рынка в шесть вечера давка. Был частью огромной кровеносной системы города. Утром возил людей на смену, вечером обратно. И кто-нибудь кивал ему через стекло кабины, а он кивал в ответ, и от этого весь день ехалось легче.
А главное, он был нужен.
Потом пришел молодой человек с папкой и вежливо сообщил, что трамвайный парк закрывают. Семёну Игнатьевичу вручили грамоту, часы с гравировкой и проводили. Часы шли исправно. Только время теперь не двигалось. Оно тянулось, как жвачка на подошве.
Жена, Тамара, умерла четыре года назад. Сын жил в другом городе и звонил по воскресеньям, ненадолго.
Заварка
– Ничего, – говорил Семён Игнатьевич вслух, потому что в пустой квартире голос был единственным собеседником. – Скоро весна. Рассаду посадим. Дача, огород. Еще немного, и перезимуем.
Он включил чайник. Раньше, пока вода закипала, можно было с кем-то поговорить, поворчать на правительство или на соседа сверху. Тамара слушала, кивала и подвигала к нему сахарницу. А теперь он оставался один, и тишина стояла в кухне, как гость, который никак не уходит.
Чайник вскипел. Семён Игнатьевич открыл шкафчик за заваркой. Жестяная коробка стояла на месте. Только внутри было пусто.
– Тьфу ты, ёлки-палки, – сказал он. – Кончилась. Придется идти в магазин.
И, к собственному удивлению, подумал это почти радостно.
Что-то под снегом
Он быстро оделся: пуховик, шапка, перчатки на резинке, чтобы не терялись. Вышел на площадку. Лампочка на лестнице опять не горела. А может, опять свинтили.
«Надо новую вкрутить, – подумал он.
Толкнул подъездную дверь, сделал два шага в метель и споткнулся обо что-то мягкое. Чуть не упал, взмахнул руками, как нескладная птица.
– Ёлки-палки! – пробурчал он. – Кто тут чего накидал!
Из сугроба торчало ухо. Рыжее, лопоухое, с проседью инея.
Снег на нем не таял.
Это было страшнее всего. Семён Игнатьевич знал: если снег лежит и не тает, значит, тепла внутри уже нет.
– Барон? – узнал он соседского пса. – Ты чего, брат? Ты что это?
Он упал на колени, не заметив, как промокают штаны. Смахнул снег с боков. Пес лежал, не шевелясь, с приоткрытой пастью, а на усах у него намерзли ледяные бусины.
– Подожди, – забормотал Семён Игнатьевич. – Я сейчас позвоню твоим. Они дома, должны быть.
Домофон
Он подбежал к панели, поскользнулся, схватился за косяк. Набрал шестьдесят четвертую. Гудки шли долго и оборвались. Никто не снял трубку.
Он набрал квартиру под ней. Там ответили сразу.
– Это сосед сверху. Семён Игнатьевич. Вы не знаете, где ваши соседи из шестьдесят четвертой? У них собака замерзает!
– Они съехали, – зевнули в трубке. – Развелись, вроде.
– Ёлки-палки. Спасибо.
Больше слов он тратить не стал. Расстегнул пуховик, сорвал его с себя, расстелил рядом с собакой. Перчаткой, осторожно, как стряхивают пыльцу с цветка, смел снег с рыжей шерсти и перекатил пса на теплую подкладку.
Барон не дышал. Или дышал так тихо, что не слышалось.
– Барон, ёлки-палки, дыши! – рявкнул Семён Игнатьевич. – Кому говорю!
Он подхватил собаку вместе с пуховиком, затащил в подъезд и уложил на пол у батареи. Растирал заледеневшие уши и бока, гладил по голове и бормотал, сам не зная что:
– Давай, браток. Давай, родной. Ты не вздумай. Слышишь?
Потом поднялся, придерживая поясницу, и забарабанил в ближайшую дверь.
Две минуты
Открыла соседка с первого этажа, Зоя Павловна. В халате, в косынке, с бигуди на висках.
– Семён Игнатьевич! Что случилось?
– Зоя, там собака. Прошу вас. Найдите ветеринарку, какая поближе, и вызовите такси. Быстро.
Зоя Павловна глянула на него, на пса у батареи, на лужу талой воды вокруг. Бигуди не помешали ей сразу понять главное:
– Две минуты.
Такси приехало через пять. Таксист, парень в вязаной шапке, увидел сверток в руках у старика и ни слова не сказал про салон и чистоту. Просто выжал газ.
Семён Игнатьевич всю дорогу держал Барона на коленях, гладил по голове и считал светофоры. Так когда-то считал остановки.
Ветеринарка
В клинике дежурила невысокая женщина лет сорока. На бейджике было написано «Анна Сергеевна».
– Что случилось?
– Замерз. Сколько пролежал, не знаю.
– На стол его. Лена, грелки, капельницу, живо!
Следующие полчаса Семён Игнатьевич просидел в коридоре на жестком стуле, сжимая в руках шапку. Из-за двери долетал звон металла, короткие слова, чье-то пиликанье. Он смотрел на часы, подарок парка, и ему казалось, что стрелки застыли.
«Если выживет, – думал он, – куплю самую большую кость. Если выживет, никому не отдам. Только пусть выживет».
Он сам удивился этой мысли. Никогда не держал животных. Тамара когда-то просила кошку, а он отмахивался: шерсть, лоток, запах. «Нам и так хорошо», – говорил он тогда.
Дверь открылась.
– Жив, – сказала Анна Сергеевна и вытерла лоб тыльной стороной ладони. – Сердце запустили. Температура была такая, что я уж думала, не вытянем. Но он упрямый.
У Семёна Игнатьевича подогнулись колени, и он осел на стул.
– А лапы? Не придется…
– Задние сильно обморожены, лечить будем долго. Кончики ушей, скорее всего, пропадут. Ребра ушиблены, кто-то пнул. Истощение. Вы его хозяин?
– Нет. Сосед. Хозяев… Хозяев искать надо.
– Тогда предоплата.
Она назвала сумму. Цифра почти равнялась его пенсии. Он до сих пор не мог вспомнить, что ответил в ту минуту. Помнил только, что отдал все похоронные.
Тамара говорила: «Не оставляй сыну хлопот, Сеня, заранее приготовь».
«Ничего, – подумал он. – Я еще не скоро. А ему сейчас нужнее».
Два звонка
Вечером он сидел на кухне и впервые за четыре года не включил телевизор.
Думал про хозяев. Ищут, наверное. Телефоны он выпросил у Зои Павловны, которая, как выяснилось, знала в доме всех и каждого. Сначала набрал женщину.
– Алло, Галина?
– Да. Кто это?
– Сосед сверху. Семён Игнатьевич. Мне ваш номер Зоя Павловна дала.
– А, здравствуйте.
– Я по поводу Барона.
– К Игорю, – отрезала она. – Я собаку эту никогда не хотела. Тупая псина.
– Мы сейчас были в ветери…
– Семён Игнатьевич, этот нытик даже ипотеку нормально тянуть не может. А тут, смотрите-ка, собаку завел! Я годами на себе семью тащила! Сказала ему: избавься. А он и этого сделать не может! Всего доброго.
Гудки.
Семён Игнатьевич долго сидел с трубкой в руке. Потом положил ее на стол, глубоко вдохнул. Сорок лет за рулем научили: когда кипит внутри, сначала считай до десяти, потом нажимай.
Досчитал до тридцати. Набрал второй номер.
– Алло, Игорь? Это сосед, бывший. Барон домой пришел.
Тишина. Слышно было, как у него за стеной бубнит телевизор.
– Вы ошибаетесь, – сказал наконец Игорь. Голос у него был чужой, надтреснутый. – Наш Барон в лесу потерялся.
– Я уверен, что это он.
– Нет. Этого быть не может.
– Ясно. Нельзя так, Игорь.
– Я вас не понимаю.
– Все ты понимаешь, – тихо сказал Семён Игнатьевич. – Я рад, что у меня больше нет таких соседей.
И повесил трубку.
Новый дом
Прошло несколько месяцев.
Барон жил теперь на втором этаже, в квартире, где пахло лавандой, старыми книгами и крепким чаем. Кончики ушей он потерял, как предсказывала Анна Сергеевна, и теперь они стали закругленные, будто кто-то подгрыз. Две задние лапы все еще ныли в сырую погоду, но он привык.
За эти месяцы он узнал много нового.
Что на кухне у хозяина стоит радио, которое тот включает, когда ему тоскливо, хотя ни за что в этом не признается. Что чай он пьет из стакана в железном подстаканнике, с красной звездой, который достал из шкафа и до блеска начистил. Что пьет много, долго, медленно, как будто куда-то едет.
Теперь у него был новый хозяин. Человек немолодой, с ревматизмом и бурчанием. В собачьей инструкции, которую передают друг другу щенки, сказано: хозяина нужно выводить на прогулку трижды в день.
И еще: чтобы он не залипал перед телевизором, его нужно тренировать бегом.
Тренировка
Барон взялся за дело всерьез. Каждое утро в шесть тридцать он подходил к кровати и клал морду на одеяло. Семён Игнатьевич сначала отмахивался: «Отстань, лиходей». Потом бурчал: «Ну куда в такую рань». Потом садился, шарил ногами по полу и ворчал:
– Вымахал на мою голову. Чаю бы по-человечески выпить.
Но вставал. И Барон тянул его по двору, по набережной, мимо пекарни, а хозяин сперва плелся, потом шагал, а недели через три вдруг заметил, что спина у него больше не болит.
Он промолчал. Только однажды купил в мясной лавке огромную кость и принес домой завернутой в газету, как краденую.
Зима ушла рано, будто чего-то стеснялась. Под окнами зазвенели ручьи, тополь у подъезда выбросил сережки, а на подоконнике Семёна Игнатьевича в ящиках из-под молока проклюнулась рассада.
Он растил помидоры, перец и базилик. Сам не знал, зачем базилик: никогда его не ел. Просто пахло приятно.
– Ты, Помидорыч, расти давай, нечего тут, – разговаривал он с рассадой. Заметив, что Барон смотрит, он добавлял сердито: – А ты чего? Я с тобой не разговариваю. Нет, не разговариваю.
А сам оглядывался. И пес вилял хвостом.
Трамвай
Имя пришло само.
Как-то вечером Семён Игнатьевич сидел у окна, и рыжий пес устроился у его ног. Хозяин вздохнул, погладил его по закругленному уху и вдруг сказал:
– Эх ты, Трамвай мой. Попал под колеса, а выжил.
Слово «Барон» принадлежало прежней жизни, которая осталась в лесу. А это, новое, шло ему, как шла бы новая шерсть на старое тело.
Через месяц, когда во дворе кто-нибудь кричал: «Барон, Барон!», рыжий пес даже ухом не вел. Он знал, кто он теперь.
Трамвай.
В депо
В конце марта Семён Игнатьевич вдруг заявил:
– Одевайся, Трамвай. Поедем в одно место.
Они ехали на автобусе, потом шли пешком. Вышли на окраину, к бывшему трамвайному парку. Ворота ржавели, на кирпичных стенах цвела плесень, а во дворе стояли три старых вагона, красно-желтые, облезлые, с выбитыми стеклами.
– Вот, – сказал Семён Игнатьевич. – Здесь я сорок лет проработал.
Он положил ладонь на холодный бок вагона. Постоял. Потом, к собственному смущению, залез по ступенькам и вошел внутрь. Трамвай, не раздумывая, поскакал следом, цокая когтями по железному полу.
Внутри пахло ржавчиной, пылью и старой кожей. Сиденья потрескались, на окнах висели клочья паутины. Семён Игнатьевич прошел в кабину, сел на водительское кресло и положил руки на рычаги.
Секунду он сидел с закрытыми глазами. Потом потянул за шнур.
Звонок дзынькнул. Тонко, чисто, так, будто его вчера смазали.
Трамвай поднял голову. Уши, обкорнанные морозом, вздрогнули. Он подошел к хозяину, положил морду ему на колено и негромко вздохнул.
– Слышишь? – спросил Семён Игнатьевич. – Сорок лет этот звонок слушал. И ни одна собака мне не сказала: «Молодец, Семён». А ты вот пришел.
Он говорил, а у самого дрожали губы.
– Ты не думай. Я не плачу. Это от ветра.
Ветра в кабине не было, но Трамвай деликатно сделал вид, что поверил.
Бывший хозяин
В конце апреля, вечером, в дверь постучали.
Стук был робкий, нерешительный. Так стучит человек, который до последней секунды надеется, что ему не откроют. Трамвай поднял голову. Втянул воздух. Шерсть на загривке встала дыбом.
Семён Игнатьевич открыл.
На пороге переминался высокий сутулый мужчина лет тридцати пяти, с серым лицом и красными глазами. В руках он мял вязаную шапку.
– Семён Игнатьевич, здравствуйте. Это Игорь. Можно?
– Заходи. Только тихо. Собака у меня.
– Я знаю. Я потому и пришел.
Игорь шагнул в прихожую и тут же замер.
– Ботинки сними, – сухо сказал Семён Игнатьевич. – Полы мыты.
На кухне Игорь сел на краешек стула, положил шапку на колени и некоторое время молчал. Видно было: речь он репетировал, да вся вылетела.
– Я сейчас живу с женщиной, – начал он наконец. – Хорошая. У нее дочка, Алиса, шесть лет. Все просит собаку. Каждый вечер: «Дядя Игорь, купите собачку». Я смотрю на нее и… В общем. Давайте я Барона заберу. Простите, что так вышло. Сколько вам за лечение?
Семён Игнатьевич налил себе чаю. Не спеша, с расстановкой. Поставил чайник на место.
– Игорь, я тебя не понимаю.
– Так получилось. Я мало зарабатывал, и…
– Собаке без разницы, сколько ты зарабатываешь, – тихо сказал Семён Игнатьевич. – Барон в лесу потерялся. Ты сам так сказал.
Прорвало
Игорь побледнел и вдруг заговорил быстро, с придыханием, как будто прорвало плотину:
– Я хотел вернуться! Честное слово, на следующий день хотел. Приехал, звал, час ходил по лесу, кричал. Потом стемнело. Галя дома орала про ипотеку, что я никчемный. Я сам не понимал, что делаю. А потом она ушла, и в квартире стало так тихо… Я каждую ночь слышу, как он скребется в дверь.
– Вот ты и слышишь, – негромко сказал Семён Игнатьевич. – Только поздно слышишь.
– Но он же жив! – Игорь вскочил. – Я могу все исправить. Я не прошу меня простить. Я просто…
Он осекся. В дверях кухни стоял рыжий пес.
Трамвай не лаял и не рычал. Он стоял и смотрел на Игоря долгим взглядом, в котором не было ни злости, ни радости. Только усталость. Такая усталость, будто пес прожил не восемь месяцев, а целых восемь лет.
Потом он повернулся, прошел на подстилку, лег и положил морду на лапы.
Подстилка
– Барон, – севшим голосом позвал Игорь. – Барон, мальчик. Узнаешь меня?
Пес не шелохнулся.
– Это Трамвай, – сказал старик. – А Барона ты потерял.
Игорь опустился на колени. Неловко, будто ноги подвели. Протянул руку.
– Барон, ко мне! Ну! Ко мне, слышишь?
Это была та самая команда. Команда, которую пес знал с трех месяцев, которую выполнял, даже когда спал, даже когда болел. Тело Трамвая дрогнуло. Лапа мелко задергалась. На долю секунды показалось, что он встанет и пойдет: дрессировка сильнее обиды.
Но он остался лежать.
Старик отставил стакан.
– Игорь, тебе пора. И я бы посоветовал сходить к врачу. Сердце проверить.
– А что с моим сердцем?
Семён Игнатьевич посмотрел на него без злобы и без жалости. Спокойно, как смотрел когда-то из кабины на человека, который вышел на рельсы.
– Мне кажется, его нет.
Дверь
Игорь ушел. Дверь хлопнула, но не зло, а как-то виновато.
Семён Игнатьевич долго стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом вернулся на кухню, сел и вдруг почувствовал, как сильно устал. Как будто целый день вел вагон по скользким рельсам, а сейчас добрался до депо.
Он не знал, прав ли. Может, надо было отдать? Девочка, шесть лет, хочет собаку. Хорошая, наверное, девочка.
Что-то мягкое ткнулось в колено.
Трамвай стоял рядом и смотрел снизу вверх. Глаза у него были темные, влажные. Он ничего не просил. Просто пришел.
– Ну чего ты, Трамвайчик, – прошептал Семён Игнатьевич.
И заметил, что пес дрожит. Мелкой дрожью, как тогда в сугробе. Только теперь не от холода, а от страха. Эта дрожь страшнее мороза: пес боялся, что его заберут.
– Дурак ты, – сказал Семён Игнатьевич, и у него самого защипало в носу. – Дурак ты рыжий. Кто тебя заберет? Я им так и сказал: не отдам. Слышишь? Сорок лет людей возил, а в жизни у меня больше никого нет, кроме тебя. Не отдам.
Он опустился на пол, на линолеум, и обнял пса обеими руками.
Они сидели долго. За окном шумел ветер, и старый тополь тихонько скребся веткой в стекло.
Воскресенье
В воскресенье позвонил сын.
– Привет, пап. Как ты? Ничего нового?
– Ничего, – ответил Семён Игнатьевич и глянул на часы. Пять минут, как обычно. – Хотя нет. Есть новость.
– Какая?
– У меня теперь собака.
В трубке повисла пауза.
– Пап, ты же говорил, что терпеть не можешь собак.
– Мало ли что я говорил.
– И как он? Не мешает?
Семён Игнатьевич покосился на рыжий хвост, торчащий из-под стола. Хвост выстукивал по полу что-то веселое и маршевое, как оркестр на параде.
– Гулять заставляет. Три раза в день. Бегом. Представляешь?
– Это же хорошо, пап.
– Не знаю, хорошо или нет. Ты вот что, сынок. Приезжай летом. Познакомлю. Рассаду мою посмотришь. Базилик у меня, знаешь, вымахал.
– Какой базилик? – растерялся сын.
– Обыкновенный. Зеленый. Приезжай.
Они проговорили не пять минут, а целый час. Когда Семён Игнатьевич положил трубку, часы показывали половину второго, а чай давно остыл.
Он встал, подошел к окну, открыл форточку. В комнату пахнуло сырой землей и первой травой.
– Ну что, Трамвай? Пойдем гулять?
Пес давно стоял у двери. Он был готов.
Лампочка
Вечером Семён Игнатьевич вкручивал в подъезде новую лампочку.
Стоял на шаткой табуретке, держал ее двумя пальцами, как драгоценность. Трамвай сидел внизу и, задрав морду, следил за каждым его движением. Не из любопытства. Из контроля.
– Не смотри так, не уроню, – ворчал старик. – Не первый год за рулем.
Лампочка вспыхнула. Желтый свет разлился по облупленным стенам, по ржавым почтовым ящикам, по коричневой двери.
Трамвай первым вошел в тепло. Оглянулся: идет ли хозяин.
– Иду, иду, – буркнул Семён Игнатьевич.
В квартире пахло лавандой и рассадой. На кухне тихо бормотало радио. Старик поставил чайник и открыл шкафчик. Новая пачка заварки, большая, стояла на самом виду. Рядом лежала кость: та самая, огромная, купленная тайком. Теперь он ее больше не прятал.
Он заварил чай, налил в стакан, сел у окна.
Трамвай лег на подстилку, вздохнул, положил морду на лапы и закрыл глаза. Лапы у него больше не мерзли.
За окном шумел апрельский дождь. Где-то далеко прогрохотал трамвай, последний на сегодня. Семён Игнатьевич прислушался и тихо улыбнулся.
– Слышишь, Трамвай? Наш идет.
Пес не открыл глаз. Только хвост шевельнулся: раз, другой, третий. Мол «Слышу-слышу».
Ночи в тот месяц стояли ледяные. Он провел их, зарываясь в сухую хвою под ёлками, и каждое утро просыпался с одним и тем же чувством: что лапы не его.
Первый день он шел, не разбирая дороги, вышел на железнодорожную насыпь, и дело пошло веселее. Шпалы лежали ровно, как ступеньки. Пахло креозотом, мазутом и далекими городами. Дважды мимо него, гремя, пролетали грузовые поезда, и Барон вжимался в откос, пока земля под лапами не переставала дрожать.
Он ел что придется. Нашел под мостом половинку булки, в кювете замерзшую корку сыра, у переезда обглоданную кость. Пил из канавы, прямо сквозь тонкий лед.
На вторую ночь он набрел на будку стрелочника. Дверь была приоткрыта. Внутри на раскладушке спал мужик в оранжевой жилетке, а на столе стояла миска с остывшей гречкой.
Барон был собакой воспитанной. Он целую минуту стоял на пороге и убеждал себя не заходить. Потом зашел и вылизал миску до блеска.
Мужик проснулся, глянул на него и вздохнул:
– Ну и что мне с тобой делать, рыжий? Я ж сам тут на птичьих правах. Начальство увидит, меня уволит, тебя сдаст.
Он налил из термоса воды в крышку и поставил на пол. Барон выпил. Потом мужик отрезал кусок колбасы, подумал и отрезал еще один.
– Все. Больше нет. Иди с богом. И не возвращайся, понял? Мне тут одному положено.
Барон понял. Люди всегда говорят «иди», когда им некуда тебя девать.
Четвертое утро
Нигде его не пускали на порог. Его кормили, жалели, гладили издали. А потом отворачивались, как от чужого.
В городе дорога пошла другая. Улицы, перекрестки, светофоры, от которых голова шла кругом. Мальчишки закидали его снежками, и один попал прямо в ухо. Барон полдня тряс головой и ничего не слышал, кроме звона. Стая бродячих собак у рынка облаяла его и погнала. Он бежал, пока лапы не подломились, и упал за мусорным контейнером, и лежал там, не в силах пошевелиться.
А на четвертое утро он проснулся от запаха.
Не такого, что вдыхаешь носом. Такого, что узнаешь всем собой. Свежий хлеб из пекарни на углу. Горячая резина с парковки. Мокрый асфальт у детской площадки. И сквозь все это тонкой, едва заметной ниточкой: свой двор.
Барон вскочил и побежал.
Свой двор
Дом стоял на месте. Шестиэтажный, серый, со знакомой вмятиной на углу. Лавочка у входа, на которой всегда сидела тетка с семечками. Тополь, на который Барон ни разу не поднял лапу: хозяин терпеть не мог, когда он «метит».
Дверь была коричневая, облупленная, с ржавой пружиной. Сколько раз он влетал в нее с прогулки первым! Игорь придерживал, Барон ныряя в теплую темноту, где пахло чужим борщом и кошками.
Теперь дверь была закрыта.
Барон сел перед ней, как садился всегда, когда нужно подождать.
«Пошутили – и хватит, – рассуждал он. – Я прошел весь путь. Никто так не умеет. Сейчас откроется дверь, и Игорь скажет: "Ну ты даешь, Барон!" И даст сыра. Много. А я для порядка поворчу».
Валил снег. Сначала редкий, ленивый, потом гуще и злее. Лапы окоченели. Тело мелко затряслось, и шерсть, густая, зимняя, уже не спасала.
Он подошел к сугробу и стал есть снег, чтобы унять жажду. Снег таял во рту, но внутри только холоднее становилось. «Куда уж больше», – подумал Барон.
Сегодня на рассвете он уже пытался согреться. Увидел приоткрытую подъездную дверь, вошёл, свернулся у лифта на коврике и мгновенно уснул. А проснулся от удара ногой в бок.
– Пошла вон, шавка блохастая! – рявкнул дворник в оранжевом жилете. Точно такой же, как у стрелочника, но совсем другой человек.
Барон взвизгнул. Сил не было даже зубы показать. Он выполз на улицу, прижимая бок, и теперь тот ныл тупо и горячо.
Так он и сидел перед дверью, час за часом. Никто не входил. Никто не выходил. Из окон тянуло теплом, где-то играло радио, на третьем этаже хлопнула форточка.
Барон начал тихо скулить. В мыслях он уже сидел у белой батареи и ел суп с мозговой костью. Ему казалось, что он слышит шаги на лестнице.
– Чуть-чуть, – шептал он. – Еще чуть-чуть.
Он лег и свернулся клубком, как в детстве, в картонной коробке из-под телевизора.
Семён Игнатьевич
А в шестьдесят второй квартире, этажом выше, Семён Игнатьевич смотрел на чайник.
Дел у него было невпроворот. Посмотреть телевизор. Попить чаю. Опять посмотреть телевизор. Опять попить чаю. Прилечь. Встать. Снова чаю.
Больше на сегодня ничего не планировалось. Да и на ближайшие годы расписание не менялось.
А когда-то!.. Сорок лет он водил трамваи. Третий маршрут: от заводской окраины через мост в самый центр. Он знал каждую выбоину на рельсах, каждый поворот и каждую бабку с авоськой, которая лезла в двери в последнюю секунду.
Знал, что на остановке у больницы всегда много народу, а у рынка в шесть вечера давка. Был частью огромной кровеносной системы города. Утром возил людей на смену, вечером обратно. И кто-нибудь кивал ему через стекло кабины, а он кивал в ответ, и от этого весь день ехалось легче.
А главное, он был нужен.
Потом пришел молодой человек с папкой и вежливо сообщил, что трамвайный парк закрывают. Семёну Игнатьевичу вручили грамоту, часы с гравировкой и проводили. Часы шли исправно. Только время теперь не двигалось. Оно тянулось, как жвачка на подошве.
Жена, Тамара, умерла четыре года назад. Сын жил в другом городе и звонил по воскресеньям, ненадолго.
Заварка
– Ничего, – говорил Семён Игнатьевич вслух, потому что в пустой квартире голос был единственным собеседником. – Скоро весна. Рассаду посадим. Дача, огород. Еще немного, и перезимуем.
Он включил чайник. Раньше, пока вода закипала, можно было с кем-то поговорить, поворчать на правительство или на соседа сверху. Тамара слушала, кивала и подвигала к нему сахарницу. А теперь он оставался один, и тишина стояла в кухне, как гость, который никак не уходит.
Чайник вскипел. Семён Игнатьевич открыл шкафчик за заваркой. Жестяная коробка стояла на месте. Только внутри было пусто.
– Тьфу ты, ёлки-палки, – сказал он. – Кончилась. Придется идти в магазин.
И, к собственному удивлению, подумал это почти радостно.
Что-то под снегом
Он быстро оделся: пуховик, шапка, перчатки на резинке, чтобы не терялись. Вышел на площадку. Лампочка на лестнице опять не горела. А может, опять свинтили.
«Надо новую вкрутить, – подумал он.
Толкнул подъездную дверь, сделал два шага в метель и споткнулся обо что-то мягкое. Чуть не упал, взмахнул руками, как нескладная птица.
– Ёлки-палки! – пробурчал он. – Кто тут чего накидал!
Из сугроба торчало ухо. Рыжее, лопоухое, с проседью инея.
Снег на нем не таял.
Это было страшнее всего. Семён Игнатьевич знал: если снег лежит и не тает, значит, тепла внутри уже нет.
– Барон? – узнал он соседского пса. – Ты чего, брат? Ты что это?
Он упал на колени, не заметив, как промокают штаны. Смахнул снег с боков. Пес лежал, не шевелясь, с приоткрытой пастью, а на усах у него намерзли ледяные бусины.
– Подожди, – забормотал Семён Игнатьевич. – Я сейчас позвоню твоим. Они дома, должны быть.
Домофон
Он подбежал к панели, поскользнулся, схватился за косяк. Набрал шестьдесят четвертую. Гудки шли долго и оборвались. Никто не снял трубку.
Он набрал квартиру под ней. Там ответили сразу.
– Это сосед сверху. Семён Игнатьевич. Вы не знаете, где ваши соседи из шестьдесят четвертой? У них собака замерзает!
– Они съехали, – зевнули в трубке. – Развелись, вроде.
– Ёлки-палки. Спасибо.
Больше слов он тратить не стал. Расстегнул пуховик, сорвал его с себя, расстелил рядом с собакой. Перчаткой, осторожно, как стряхивают пыльцу с цветка, смел снег с рыжей шерсти и перекатил пса на теплую подкладку.
Барон не дышал. Или дышал так тихо, что не слышалось.
– Барон, ёлки-палки, дыши! – рявкнул Семён Игнатьевич. – Кому говорю!
Он подхватил собаку вместе с пуховиком, затащил в подъезд и уложил на пол у батареи. Растирал заледеневшие уши и бока, гладил по голове и бормотал, сам не зная что:
– Давай, браток. Давай, родной. Ты не вздумай. Слышишь?
Потом поднялся, придерживая поясницу, и забарабанил в ближайшую дверь.
Две минуты
Открыла соседка с первого этажа, Зоя Павловна. В халате, в косынке, с бигуди на висках.
– Семён Игнатьевич! Что случилось?
– Зоя, там собака. Прошу вас. Найдите ветеринарку, какая поближе, и вызовите такси. Быстро.
Зоя Павловна глянула на него, на пса у батареи, на лужу талой воды вокруг. Бигуди не помешали ей сразу понять главное:
– Две минуты.
Такси приехало через пять. Таксист, парень в вязаной шапке, увидел сверток в руках у старика и ни слова не сказал про салон и чистоту. Просто выжал газ.
Семён Игнатьевич всю дорогу держал Барона на коленях, гладил по голове и считал светофоры. Так когда-то считал остановки.
Ветеринарка
В клинике дежурила невысокая женщина лет сорока. На бейджике было написано «Анна Сергеевна».
– Что случилось?
– Замерз. Сколько пролежал, не знаю.
– На стол его. Лена, грелки, капельницу, живо!
Следующие полчаса Семён Игнатьевич просидел в коридоре на жестком стуле, сжимая в руках шапку. Из-за двери долетал звон металла, короткие слова, чье-то пиликанье. Он смотрел на часы, подарок парка, и ему казалось, что стрелки застыли.
«Если выживет, – думал он, – куплю самую большую кость. Если выживет, никому не отдам. Только пусть выживет».
Он сам удивился этой мысли. Никогда не держал животных. Тамара когда-то просила кошку, а он отмахивался: шерсть, лоток, запах. «Нам и так хорошо», – говорил он тогда.
Дверь открылась.
– Жив, – сказала Анна Сергеевна и вытерла лоб тыльной стороной ладони. – Сердце запустили. Температура была такая, что я уж думала, не вытянем. Но он упрямый.
У Семёна Игнатьевича подогнулись колени, и он осел на стул.
– А лапы? Не придется…
– Задние сильно обморожены, лечить будем долго. Кончики ушей, скорее всего, пропадут. Ребра ушиблены, кто-то пнул. Истощение. Вы его хозяин?
– Нет. Сосед. Хозяев… Хозяев искать надо.
– Тогда предоплата.
Она назвала сумму. Цифра почти равнялась его пенсии. Он до сих пор не мог вспомнить, что ответил в ту минуту. Помнил только, что отдал все похоронные.
Тамара говорила: «Не оставляй сыну хлопот, Сеня, заранее приготовь».
«Ничего, – подумал он. – Я еще не скоро. А ему сейчас нужнее».
Два звонка
Вечером он сидел на кухне и впервые за четыре года не включил телевизор.
Думал про хозяев. Ищут, наверное. Телефоны он выпросил у Зои Павловны, которая, как выяснилось, знала в доме всех и каждого. Сначала набрал женщину.
– Алло, Галина?
– Да. Кто это?
– Сосед сверху. Семён Игнатьевич. Мне ваш номер Зоя Павловна дала.
– А, здравствуйте.
– Я по поводу Барона.
– К Игорю, – отрезала она. – Я собаку эту никогда не хотела. Тупая псина.
– Мы сейчас были в ветери…
– Семён Игнатьевич, этот нытик даже ипотеку нормально тянуть не может. А тут, смотрите-ка, собаку завел! Я годами на себе семью тащила! Сказала ему: избавься. А он и этого сделать не может! Всего доброго.
Гудки.
Семён Игнатьевич долго сидел с трубкой в руке. Потом положил ее на стол, глубоко вдохнул. Сорок лет за рулем научили: когда кипит внутри, сначала считай до десяти, потом нажимай.
Досчитал до тридцати. Набрал второй номер.
– Алло, Игорь? Это сосед, бывший. Барон домой пришел.
Тишина. Слышно было, как у него за стеной бубнит телевизор.
– Вы ошибаетесь, – сказал наконец Игорь. Голос у него был чужой, надтреснутый. – Наш Барон в лесу потерялся.
– Я уверен, что это он.
– Нет. Этого быть не может.
– Ясно. Нельзя так, Игорь.
– Я вас не понимаю.
– Все ты понимаешь, – тихо сказал Семён Игнатьевич. – Я рад, что у меня больше нет таких соседей.
И повесил трубку.
Новый дом
Прошло несколько месяцев.
Барон жил теперь на втором этаже, в квартире, где пахло лавандой, старыми книгами и крепким чаем. Кончики ушей он потерял, как предсказывала Анна Сергеевна, и теперь они стали закругленные, будто кто-то подгрыз. Две задние лапы все еще ныли в сырую погоду, но он привык.
За эти месяцы он узнал много нового.
Что на кухне у хозяина стоит радио, которое тот включает, когда ему тоскливо, хотя ни за что в этом не признается. Что чай он пьет из стакана в железном подстаканнике, с красной звездой, который достал из шкафа и до блеска начистил. Что пьет много, долго, медленно, как будто куда-то едет.
Теперь у него был новый хозяин. Человек немолодой, с ревматизмом и бурчанием. В собачьей инструкции, которую передают друг другу щенки, сказано: хозяина нужно выводить на прогулку трижды в день.
И еще: чтобы он не залипал перед телевизором, его нужно тренировать бегом.
Тренировка
Барон взялся за дело всерьез. Каждое утро в шесть тридцать он подходил к кровати и клал морду на одеяло. Семён Игнатьевич сначала отмахивался: «Отстань, лиходей». Потом бурчал: «Ну куда в такую рань». Потом садился, шарил ногами по полу и ворчал:
– Вымахал на мою голову. Чаю бы по-человечески выпить.
Но вставал. И Барон тянул его по двору, по набережной, мимо пекарни, а хозяин сперва плелся, потом шагал, а недели через три вдруг заметил, что спина у него больше не болит.
Он промолчал. Только однажды купил в мясной лавке огромную кость и принес домой завернутой в газету, как краденую.
Зима ушла рано, будто чего-то стеснялась. Под окнами зазвенели ручьи, тополь у подъезда выбросил сережки, а на подоконнике Семёна Игнатьевича в ящиках из-под молока проклюнулась рассада.
Он растил помидоры, перец и базилик. Сам не знал, зачем базилик: никогда его не ел. Просто пахло приятно.
– Ты, Помидорыч, расти давай, нечего тут, – разговаривал он с рассадой. Заметив, что Барон смотрит, он добавлял сердито: – А ты чего? Я с тобой не разговариваю. Нет, не разговариваю.
А сам оглядывался. И пес вилял хвостом.
Трамвай
Имя пришло само.
Как-то вечером Семён Игнатьевич сидел у окна, и рыжий пес устроился у его ног. Хозяин вздохнул, погладил его по закругленному уху и вдруг сказал:
– Эх ты, Трамвай мой. Попал под колеса, а выжил.
Слово «Барон» принадлежало прежней жизни, которая осталась в лесу. А это, новое, шло ему, как шла бы новая шерсть на старое тело.
Через месяц, когда во дворе кто-нибудь кричал: «Барон, Барон!», рыжий пес даже ухом не вел. Он знал, кто он теперь.
Трамвай.
В депо
В конце марта Семён Игнатьевич вдруг заявил:
– Одевайся, Трамвай. Поедем в одно место.
Они ехали на автобусе, потом шли пешком. Вышли на окраину, к бывшему трамвайному парку. Ворота ржавели, на кирпичных стенах цвела плесень, а во дворе стояли три старых вагона, красно-желтые, облезлые, с выбитыми стеклами.
– Вот, – сказал Семён Игнатьевич. – Здесь я сорок лет проработал.
Он положил ладонь на холодный бок вагона. Постоял. Потом, к собственному смущению, залез по ступенькам и вошел внутрь. Трамвай, не раздумывая, поскакал следом, цокая когтями по железному полу.
Внутри пахло ржавчиной, пылью и старой кожей. Сиденья потрескались, на окнах висели клочья паутины. Семён Игнатьевич прошел в кабину, сел на водительское кресло и положил руки на рычаги.
Секунду он сидел с закрытыми глазами. Потом потянул за шнур.
Звонок дзынькнул. Тонко, чисто, так, будто его вчера смазали.
Трамвай поднял голову. Уши, обкорнанные морозом, вздрогнули. Он подошел к хозяину, положил морду ему на колено и негромко вздохнул.
– Слышишь? – спросил Семён Игнатьевич. – Сорок лет этот звонок слушал. И ни одна собака мне не сказала: «Молодец, Семён». А ты вот пришел.
Он говорил, а у самого дрожали губы.
– Ты не думай. Я не плачу. Это от ветра.
Ветра в кабине не было, но Трамвай деликатно сделал вид, что поверил.
Бывший хозяин
В конце апреля, вечером, в дверь постучали.
Стук был робкий, нерешительный. Так стучит человек, который до последней секунды надеется, что ему не откроют. Трамвай поднял голову. Втянул воздух. Шерсть на загривке встала дыбом.
Семён Игнатьевич открыл.
На пороге переминался высокий сутулый мужчина лет тридцати пяти, с серым лицом и красными глазами. В руках он мял вязаную шапку.
– Семён Игнатьевич, здравствуйте. Это Игорь. Можно?
– Заходи. Только тихо. Собака у меня.
– Я знаю. Я потому и пришел.
Игорь шагнул в прихожую и тут же замер.
– Ботинки сними, – сухо сказал Семён Игнатьевич. – Полы мыты.
На кухне Игорь сел на краешек стула, положил шапку на колени и некоторое время молчал. Видно было: речь он репетировал, да вся вылетела.
– Я сейчас живу с женщиной, – начал он наконец. – Хорошая. У нее дочка, Алиса, шесть лет. Все просит собаку. Каждый вечер: «Дядя Игорь, купите собачку». Я смотрю на нее и… В общем. Давайте я Барона заберу. Простите, что так вышло. Сколько вам за лечение?
Семён Игнатьевич налил себе чаю. Не спеша, с расстановкой. Поставил чайник на место.
– Игорь, я тебя не понимаю.
– Так получилось. Я мало зарабатывал, и…
– Собаке без разницы, сколько ты зарабатываешь, – тихо сказал Семён Игнатьевич. – Барон в лесу потерялся. Ты сам так сказал.
Прорвало
Игорь побледнел и вдруг заговорил быстро, с придыханием, как будто прорвало плотину:
– Я хотел вернуться! Честное слово, на следующий день хотел. Приехал, звал, час ходил по лесу, кричал. Потом стемнело. Галя дома орала про ипотеку, что я никчемный. Я сам не понимал, что делаю. А потом она ушла, и в квартире стало так тихо… Я каждую ночь слышу, как он скребется в дверь.
– Вот ты и слышишь, – негромко сказал Семён Игнатьевич. – Только поздно слышишь.
– Но он же жив! – Игорь вскочил. – Я могу все исправить. Я не прошу меня простить. Я просто…
Он осекся. В дверях кухни стоял рыжий пес.
Трамвай не лаял и не рычал. Он стоял и смотрел на Игоря долгим взглядом, в котором не было ни злости, ни радости. Только усталость. Такая усталость, будто пес прожил не восемь месяцев, а целых восемь лет.
Потом он повернулся, прошел на подстилку, лег и положил морду на лапы.
Подстилка
– Барон, – севшим голосом позвал Игорь. – Барон, мальчик. Узнаешь меня?
Пес не шелохнулся.
– Это Трамвай, – сказал старик. – А Барона ты потерял.
Игорь опустился на колени. Неловко, будто ноги подвели. Протянул руку.
– Барон, ко мне! Ну! Ко мне, слышишь?
Это была та самая команда. Команда, которую пес знал с трех месяцев, которую выполнял, даже когда спал, даже когда болел. Тело Трамвая дрогнуло. Лапа мелко задергалась. На долю секунды показалось, что он встанет и пойдет: дрессировка сильнее обиды.
Но он остался лежать.
Старик отставил стакан.
– Игорь, тебе пора. И я бы посоветовал сходить к врачу. Сердце проверить.
– А что с моим сердцем?
Семён Игнатьевич посмотрел на него без злобы и без жалости. Спокойно, как смотрел когда-то из кабины на человека, который вышел на рельсы.
– Мне кажется, его нет.
Дверь
Игорь ушел. Дверь хлопнула, но не зло, а как-то виновато.
Семён Игнатьевич долго стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом вернулся на кухню, сел и вдруг почувствовал, как сильно устал. Как будто целый день вел вагон по скользким рельсам, а сейчас добрался до депо.
Он не знал, прав ли. Может, надо было отдать? Девочка, шесть лет, хочет собаку. Хорошая, наверное, девочка.
Что-то мягкое ткнулось в колено.
Трамвай стоял рядом и смотрел снизу вверх. Глаза у него были темные, влажные. Он ничего не просил. Просто пришел.
– Ну чего ты, Трамвайчик, – прошептал Семён Игнатьевич.
И заметил, что пес дрожит. Мелкой дрожью, как тогда в сугробе. Только теперь не от холода, а от страха. Эта дрожь страшнее мороза: пес боялся, что его заберут.
– Дурак ты, – сказал Семён Игнатьевич, и у него самого защипало в носу. – Дурак ты рыжий. Кто тебя заберет? Я им так и сказал: не отдам. Слышишь? Сорок лет людей возил, а в жизни у меня больше никого нет, кроме тебя. Не отдам.
Он опустился на пол, на линолеум, и обнял пса обеими руками.
Они сидели долго. За окном шумел ветер, и старый тополь тихонько скребся веткой в стекло.
Воскресенье
В воскресенье позвонил сын.
– Привет, пап. Как ты? Ничего нового?
– Ничего, – ответил Семён Игнатьевич и глянул на часы. Пять минут, как обычно. – Хотя нет. Есть новость.
– Какая?
– У меня теперь собака.
В трубке повисла пауза.
– Пап, ты же говорил, что терпеть не можешь собак.
– Мало ли что я говорил.
– И как он? Не мешает?
Семён Игнатьевич покосился на рыжий хвост, торчащий из-под стола. Хвост выстукивал по полу что-то веселое и маршевое, как оркестр на параде.
– Гулять заставляет. Три раза в день. Бегом. Представляешь?
– Это же хорошо, пап.
– Не знаю, хорошо или нет. Ты вот что, сынок. Приезжай летом. Познакомлю. Рассаду мою посмотришь. Базилик у меня, знаешь, вымахал.
– Какой базилик? – растерялся сын.
– Обыкновенный. Зеленый. Приезжай.
Они проговорили не пять минут, а целый час. Когда Семён Игнатьевич положил трубку, часы показывали половину второго, а чай давно остыл.
Он встал, подошел к окну, открыл форточку. В комнату пахнуло сырой землей и первой травой.
– Ну что, Трамвай? Пойдем гулять?
Пес давно стоял у двери. Он был готов.
Лампочка
Вечером Семён Игнатьевич вкручивал в подъезде новую лампочку.
Стоял на шаткой табуретке, держал ее двумя пальцами, как драгоценность. Трамвай сидел внизу и, задрав морду, следил за каждым его движением. Не из любопытства. Из контроля.
– Не смотри так, не уроню, – ворчал старик. – Не первый год за рулем.
Лампочка вспыхнула. Желтый свет разлился по облупленным стенам, по ржавым почтовым ящикам, по коричневой двери.
Трамвай первым вошел в тепло. Оглянулся: идет ли хозяин.
– Иду, иду, – буркнул Семён Игнатьевич.
В квартире пахло лавандой и рассадой. На кухне тихо бормотало радио. Старик поставил чайник и открыл шкафчик. Новая пачка заварки, большая, стояла на самом виду. Рядом лежала кость: та самая, огромная, купленная тайком. Теперь он ее больше не прятал.
Он заварил чай, налил в стакан, сел у окна.
Трамвай лег на подстилку, вздохнул, положил морду на лапы и закрыл глаза. Лапы у него больше не мерзли.
За окном шумел апрельский дождь. Где-то далеко прогрохотал трамвай, последний на сегодня. Семён Игнатьевич прислушался и тихо улыбнулся.
– Слышишь, Трамвай? Наш идет.
Пес не открыл глаз. Только хвост шевельнулся: раз, другой, третий. Мол «Слышу-слышу».
Дом стоял на месте. Шестиэтажный, серый, со знакомой вмятиной на углу. Лавочка у входа, на которой всегда сидела тетка с семечками. Тополь, на который Барон ни разу не поднял лапу: хозяин терпеть не мог, когда он «метит».
Дверь была коричневая, облупленная, с ржавой пружиной. Сколько раз он влетал в нее с прогулки первым! Игорь придерживал, Барон ныряя в теплую темноту, где пахло чужим борщом и кошками.
Теперь дверь была закрыта.
Барон сел перед ней, как садился всегда, когда нужно подождать.
«Пошутили – и хватит, – рассуждал он. – Я прошел весь путь. Никто так не умеет. Сейчас откроется дверь, и Игорь скажет: "Ну ты даешь, Барон!" И даст сыра. Много. А я для порядка поворчу».
Валил снег. Сначала редкий, ленивый, потом гуще и злее. Лапы окоченели. Тело мелко затряслось, и шерсть, густая, зимняя, уже не спасала.
Он подошел к сугробу и стал есть снег, чтобы унять жажду. Снег таял во рту, но внутри только холоднее становилось. «Куда уж больше», – подумал Барон.
Сегодня на рассвете он уже пытался согреться. Увидел приоткрытую подъездную дверь, вошёл, свернулся у лифта на коврике и мгновенно уснул. А проснулся от удара ногой в бок.
– Пошла вон, шавка блохастая! – рявкнул дворник в оранжевом жилете. Точно такой же, как у стрелочника, но совсем другой человек.
Барон взвизгнул. Сил не было даже зубы показать. Он выполз на улицу, прижимая бок, и теперь тот ныл тупо и горячо.
Так он и сидел перед дверью, час за часом. Никто не входил. Никто не выходил. Из окон тянуло теплом, где-то играло радио, на третьем этаже хлопнула форточка.
Барон начал тихо скулить. В мыслях он уже сидел у белой батареи и ел суп с мозговой костью. Ему казалось, что он слышит шаги на лестнице.
– Чуть-чуть, – шептал он. – Еще чуть-чуть.
Он лег и свернулся клубком, как в детстве, в картонной коробке из-под телевизора.
Семён Игнатьевич
А в шестьдесят второй квартире, этажом выше, Семён Игнатьевич смотрел на чайник.
Дел у него было невпроворот. Посмотреть телевизор. Попить чаю. Опять посмотреть телевизор. Опять попить чаю. Прилечь. Встать. Снова чаю.
Больше на сегодня ничего не планировалось. Да и на ближайшие годы расписание не менялось.
А когда-то!.. Сорок лет он водил трамваи. Третий маршрут: от заводской окраины через мост в самый центр. Он знал каждую выбоину на рельсах, каждый поворот и каждую бабку с авоськой, которая лезла в двери в последнюю секунду.
Знал, что на остановке у больницы всегда много народу, а у рынка в шесть вечера давка. Был частью огромной кровеносной системы города. Утром возил людей на смену, вечером обратно. И кто-нибудь кивал ему через стекло кабины, а он кивал в ответ, и от этого весь день ехалось легче.
А главное, он был нужен.
Потом пришел молодой человек с папкой и вежливо сообщил, что трамвайный парк закрывают. Семёну Игнатьевичу вручили грамоту, часы с гравировкой и проводили. Часы шли исправно. Только время теперь не двигалось. Оно тянулось, как жвачка на подошве.
Жена, Тамара, умерла четыре года назад. Сын жил в другом городе и звонил по воскресеньям, ненадолго.
Заварка
– Ничего, – говорил Семён Игнатьевич вслух, потому что в пустой квартире голос был единственным собеседником. – Скоро весна. Рассаду посадим. Дача, огород. Еще немного, и перезимуем.
Он включил чайник. Раньше, пока вода закипала, можно было с кем-то поговорить, поворчать на правительство или на соседа сверху. Тамара слушала, кивала и подвигала к нему сахарницу. А теперь он оставался один, и тишина стояла в кухне, как гость, который никак не уходит.
Чайник вскипел. Семён Игнатьевич открыл шкафчик за заваркой. Жестяная коробка стояла на месте. Только внутри было пусто.
– Тьфу ты, ёлки-палки, – сказал он. – Кончилась. Придется идти в магазин.
И, к собственному удивлению, подумал это почти радостно.
Что-то под снегом
Он быстро оделся: пуховик, шапка, перчатки на резинке, чтобы не терялись. Вышел на площадку. Лампочка на лестнице опять не горела. А может, опять свинтили.
«Надо новую вкрутить, – подумал он.
Толкнул подъездную дверь, сделал два шага в метель и споткнулся обо что-то мягкое. Чуть не упал, взмахнул руками, как нескладная птица.
– Ёлки-палки! – пробурчал он. – Кто тут чего накидал!
Из сугроба торчало ухо. Рыжее, лопоухое, с проседью инея.
Снег на нем не таял.
Это было страшнее всего. Семён Игнатьевич знал: если снег лежит и не тает, значит, тепла внутри уже нет.
– Барон? – узнал он соседского пса. – Ты чего, брат? Ты что это?
Он упал на колени, не заметив, как промокают штаны. Смахнул снег с боков. Пес лежал, не шевелясь, с приоткрытой пастью, а на усах у него намерзли ледяные бусины.
– Подожди, – забормотал Семён Игнатьевич. – Я сейчас позвоню твоим. Они дома, должны быть.
Домофон
Он подбежал к панели, поскользнулся, схватился за косяк. Набрал шестьдесят четвертую. Гудки шли долго и оборвались. Никто не снял трубку.
Он набрал квартиру под ней. Там ответили сразу.
– Это сосед сверху. Семён Игнатьевич. Вы не знаете, где ваши соседи из шестьдесят четвертой? У них собака замерзает!
– Они съехали, – зевнули в трубке. – Развелись, вроде.
– Ёлки-палки. Спасибо.
Больше слов он тратить не стал. Расстегнул пуховик, сорвал его с себя, расстелил рядом с собакой. Перчаткой, осторожно, как стряхивают пыльцу с цветка, смел снег с рыжей шерсти и перекатил пса на теплую подкладку.
Барон не дышал. Или дышал так тихо, что не слышалось.
– Барон, ёлки-палки, дыши! – рявкнул Семён Игнатьевич. – Кому говорю!
Он подхватил собаку вместе с пуховиком, затащил в подъезд и уложил на пол у батареи. Растирал заледеневшие уши и бока, гладил по голове и бормотал, сам не зная что:
– Давай, браток. Давай, родной. Ты не вздумай. Слышишь?
Потом поднялся, придерживая поясницу, и забарабанил в ближайшую дверь.
Две минуты
Открыла соседка с первого этажа, Зоя Павловна. В халате, в косынке, с бигуди на висках.
– Семён Игнатьевич! Что случилось?
– Зоя, там собака. Прошу вас. Найдите ветеринарку, какая поближе, и вызовите такси. Быстро.
Зоя Павловна глянула на него, на пса у батареи, на лужу талой воды вокруг. Бигуди не помешали ей сразу понять главное:
– Две минуты.
Такси приехало через пять. Таксист, парень в вязаной шапке, увидел сверток в руках у старика и ни слова не сказал про салон и чистоту. Просто выжал газ.
Семён Игнатьевич всю дорогу держал Барона на коленях, гладил по голове и считал светофоры. Так когда-то считал остановки.
Ветеринарка
В клинике дежурила невысокая женщина лет сорока. На бейджике было написано «Анна Сергеевна».
– Что случилось?
– Замерз. Сколько пролежал, не знаю.
– На стол его. Лена, грелки, капельницу, живо!
Следующие полчаса Семён Игнатьевич просидел в коридоре на жестком стуле, сжимая в руках шапку. Из-за двери долетал звон металла, короткие слова, чье-то пиликанье. Он смотрел на часы, подарок парка, и ему казалось, что стрелки застыли.
«Если выживет, – думал он, – куплю самую большую кость. Если выживет, никому не отдам. Только пусть выживет».
Он сам удивился этой мысли. Никогда не держал животных. Тамара когда-то просила кошку, а он отмахивался: шерсть, лоток, запах. «Нам и так хорошо», – говорил он тогда.
Дверь открылась.
– Жив, – сказала Анна Сергеевна и вытерла лоб тыльной стороной ладони. – Сердце запустили. Температура была такая, что я уж думала, не вытянем. Но он упрямый.
У Семёна Игнатьевича подогнулись колени, и он осел на стул.
– А лапы? Не придется…
– Задние сильно обморожены, лечить будем долго. Кончики ушей, скорее всего, пропадут. Ребра ушиблены, кто-то пнул. Истощение. Вы его хозяин?
– Нет. Сосед. Хозяев… Хозяев искать надо.
– Тогда предоплата.
Она назвала сумму. Цифра почти равнялась его пенсии. Он до сих пор не мог вспомнить, что ответил в ту минуту. Помнил только, что отдал все похоронные.
Тамара говорила: «Не оставляй сыну хлопот, Сеня, заранее приготовь».
«Ничего, – подумал он. – Я еще не скоро. А ему сейчас нужнее».
Два звонка
Вечером он сидел на кухне и впервые за четыре года не включил телевизор.
Думал про хозяев. Ищут, наверное. Телефоны он выпросил у Зои Павловны, которая, как выяснилось, знала в доме всех и каждого. Сначала набрал женщину.
– Алло, Галина?
– Да. Кто это?
– Сосед сверху. Семён Игнатьевич. Мне ваш номер Зоя Павловна дала.
– А, здравствуйте.
– Я по поводу Барона.
– К Игорю, – отрезала она. – Я собаку эту никогда не хотела. Тупая псина.
– Мы сейчас были в ветери…
– Семён Игнатьевич, этот нытик даже ипотеку нормально тянуть не может. А тут, смотрите-ка, собаку завел! Я годами на себе семью тащила! Сказала ему: избавься. А он и этого сделать не может! Всего доброго.
Гудки.
Семён Игнатьевич долго сидел с трубкой в руке. Потом положил ее на стол, глубоко вдохнул. Сорок лет за рулем научили: когда кипит внутри, сначала считай до десяти, потом нажимай.
Досчитал до тридцати. Набрал второй номер.
– Алло, Игорь? Это сосед, бывший. Барон домой пришел.
Тишина. Слышно было, как у него за стеной бубнит телевизор.
– Вы ошибаетесь, – сказал наконец Игорь. Голос у него был чужой, надтреснутый. – Наш Барон в лесу потерялся.
– Я уверен, что это он.
– Нет. Этого быть не может.
– Ясно. Нельзя так, Игорь.
– Я вас не понимаю.
– Все ты понимаешь, – тихо сказал Семён Игнатьевич. – Я рад, что у меня больше нет таких соседей.
И повесил трубку.
Новый дом
Прошло несколько месяцев.
Барон жил теперь на втором этаже, в квартире, где пахло лавандой, старыми книгами и крепким чаем. Кончики ушей он потерял, как предсказывала Анна Сергеевна, и теперь они стали закругленные, будто кто-то подгрыз. Две задние лапы все еще ныли в сырую погоду, но он привык.
За эти месяцы он узнал много нового.
Что на кухне у хозяина стоит радио, которое тот включает, когда ему тоскливо, хотя ни за что в этом не признается. Что чай он пьет из стакана в железном подстаканнике, с красной звездой, который достал из шкафа и до блеска начистил. Что пьет много, долго, медленно, как будто куда-то едет.
Теперь у него был новый хозяин. Человек немолодой, с ревматизмом и бурчанием. В собачьей инструкции, которую передают друг другу щенки, сказано: хозяина нужно выводить на прогулку трижды в день.
И еще: чтобы он не залипал перед телевизором, его нужно тренировать бегом.
Тренировка
Барон взялся за дело всерьез. Каждое утро в шесть тридцать он подходил к кровати и клал морду на одеяло. Семён Игнатьевич сначала отмахивался: «Отстань, лиходей». Потом бурчал: «Ну куда в такую рань». Потом садился, шарил ногами по полу и ворчал:
– Вымахал на мою голову. Чаю бы по-человечески выпить.
Но вставал. И Барон тянул его по двору, по набережной, мимо пекарни, а хозяин сперва плелся, потом шагал, а недели через три вдруг заметил, что спина у него больше не болит.
Он промолчал. Только однажды купил в мясной лавке огромную кость и принес домой завернутой в газету, как краденую.
Зима ушла рано, будто чего-то стеснялась. Под окнами зазвенели ручьи, тополь у подъезда выбросил сережки, а на подоконнике Семёна Игнатьевича в ящиках из-под молока проклюнулась рассада.
Он растил помидоры, перец и базилик. Сам не знал, зачем базилик: никогда его не ел. Просто пахло приятно.
– Ты, Помидорыч, расти давай, нечего тут, – разговаривал он с рассадой. Заметив, что Барон смотрит, он добавлял сердито: – А ты чего? Я с тобой не разговариваю. Нет, не разговариваю.
А сам оглядывался. И пес вилял хвостом.
Трамвай
Имя пришло само.
Как-то вечером Семён Игнатьевич сидел у окна, и рыжий пес устроился у его ног. Хозяин вздохнул, погладил его по закругленному уху и вдруг сказал:
– Эх ты, Трамвай мой. Попал под колеса, а выжил.
Слово «Барон» принадлежало прежней жизни, которая осталась в лесу. А это, новое, шло ему, как шла бы новая шерсть на старое тело.
Через месяц, когда во дворе кто-нибудь кричал: «Барон, Барон!», рыжий пес даже ухом не вел. Он знал, кто он теперь.
Трамвай.
В депо
В конце марта Семён Игнатьевич вдруг заявил:
– Одевайся, Трамвай. Поедем в одно место.
Они ехали на автобусе, потом шли пешком. Вышли на окраину, к бывшему трамвайному парку. Ворота ржавели, на кирпичных стенах цвела плесень, а во дворе стояли три старых вагона, красно-желтые, облезлые, с выбитыми стеклами.
– Вот, – сказал Семён Игнатьевич. – Здесь я сорок лет проработал.
Он положил ладонь на холодный бок вагона. Постоял. Потом, к собственному смущению, залез по ступенькам и вошел внутрь. Трамвай, не раздумывая, поскакал следом, цокая когтями по железному полу.
Внутри пахло ржавчиной, пылью и старой кожей. Сиденья потрескались, на окнах висели клочья паутины. Семён Игнатьевич прошел в кабину, сел на водительское кресло и положил руки на рычаги.
Секунду он сидел с закрытыми глазами. Потом потянул за шнур.
Звонок дзынькнул. Тонко, чисто, так, будто его вчера смазали.
Трамвай поднял голову. Уши, обкорнанные морозом, вздрогнули. Он подошел к хозяину, положил морду ему на колено и негромко вздохнул.
– Слышишь? – спросил Семён Игнатьевич. – Сорок лет этот звонок слушал. И ни одна собака мне не сказала: «Молодец, Семён». А ты вот пришел.
Он говорил, а у самого дрожали губы.
– Ты не думай. Я не плачу. Это от ветра.
Ветра в кабине не было, но Трамвай деликатно сделал вид, что поверил.
Бывший хозяин
В конце апреля, вечером, в дверь постучали.
Стук был робкий, нерешительный. Так стучит человек, который до последней секунды надеется, что ему не откроют. Трамвай поднял голову. Втянул воздух. Шерсть на загривке встала дыбом.
Семён Игнатьевич открыл.
На пороге переминался высокий сутулый мужчина лет тридцати пяти, с серым лицом и красными глазами. В руках он мял вязаную шапку.
– Семён Игнатьевич, здравствуйте. Это Игорь. Можно?
– Заходи. Только тихо. Собака у меня.
– Я знаю. Я потому и пришел.
Игорь шагнул в прихожую и тут же замер.
– Ботинки сними, – сухо сказал Семён Игнатьевич. – Полы мыты.
На кухне Игорь сел на краешек стула, положил шапку на колени и некоторое время молчал. Видно было: речь он репетировал, да вся вылетела.
– Я сейчас живу с женщиной, – начал он наконец. – Хорошая. У нее дочка, Алиса, шесть лет. Все просит собаку. Каждый вечер: «Дядя Игорь, купите собачку». Я смотрю на нее и… В общем. Давайте я Барона заберу. Простите, что так вышло. Сколько вам за лечение?
Семён Игнатьевич налил себе чаю. Не спеша, с расстановкой. Поставил чайник на место.
– Игорь, я тебя не понимаю.
– Так получилось. Я мало зарабатывал, и…
– Собаке без разницы, сколько ты зарабатываешь, – тихо сказал Семён Игнатьевич. – Барон в лесу потерялся. Ты сам так сказал.
Прорвало
Игорь побледнел и вдруг заговорил быстро, с придыханием, как будто прорвало плотину:
– Я хотел вернуться! Честное слово, на следующий день хотел. Приехал, звал, час ходил по лесу, кричал. Потом стемнело. Галя дома орала про ипотеку, что я никчемный. Я сам не понимал, что делаю. А потом она ушла, и в квартире стало так тихо… Я каждую ночь слышу, как он скребется в дверь.
– Вот ты и слышишь, – негромко сказал Семён Игнатьевич. – Только поздно слышишь.
– Но он же жив! – Игорь вскочил. – Я могу все исправить. Я не прошу меня простить. Я просто…
Он осекся. В дверях кухни стоял рыжий пес.
Трамвай не лаял и не рычал. Он стоял и смотрел на Игоря долгим взглядом, в котором не было ни злости, ни радости. Только усталость. Такая усталость, будто пес прожил не восемь месяцев, а целых восемь лет.
Потом он повернулся, прошел на подстилку, лег и положил морду на лапы.
Подстилка
– Барон, – севшим голосом позвал Игорь. – Барон, мальчик. Узнаешь меня?
Пес не шелохнулся.
– Это Трамвай, – сказал старик. – А Барона ты потерял.
Игорь опустился на колени. Неловко, будто ноги подвели. Протянул руку.
– Барон, ко мне! Ну! Ко мне, слышишь?
Это была та самая команда. Команда, которую пес знал с трех месяцев, которую выполнял, даже когда спал, даже когда болел. Тело Трамвая дрогнуло. Лапа мелко задергалась. На долю секунды показалось, что он встанет и пойдет: дрессировка сильнее обиды.
Но он остался лежать.
Старик отставил стакан.
– Игорь, тебе пора. И я бы посоветовал сходить к врачу. Сердце проверить.
– А что с моим сердцем?
Семён Игнатьевич посмотрел на него без злобы и без жалости. Спокойно, как смотрел когда-то из кабины на человека, который вышел на рельсы.
– Мне кажется, его нет.
Дверь
Игорь ушел. Дверь хлопнула, но не зло, а как-то виновато.
Семён Игнатьевич долго стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом вернулся на кухню, сел и вдруг почувствовал, как сильно устал. Как будто целый день вел вагон по скользким рельсам, а сейчас добрался до депо.
Он не знал, прав ли. Может, надо было отдать? Девочка, шесть лет, хочет собаку. Хорошая, наверное, девочка.
Что-то мягкое ткнулось в колено.
Трамвай стоял рядом и смотрел снизу вверх. Глаза у него были темные, влажные. Он ничего не просил. Просто пришел.
– Ну чего ты, Трамвайчик, – прошептал Семён Игнатьевич.
И заметил, что пес дрожит. Мелкой дрожью, как тогда в сугробе. Только теперь не от холода, а от страха. Эта дрожь страшнее мороза: пес боялся, что его заберут.
– Дурак ты, – сказал Семён Игнатьевич, и у него самого защипало в носу. – Дурак ты рыжий. Кто тебя заберет? Я им так и сказал: не отдам. Слышишь? Сорок лет людей возил, а в жизни у меня больше никого нет, кроме тебя. Не отдам.
Он опустился на пол, на линолеум, и обнял пса обеими руками.
Они сидели долго. За окном шумел ветер, и старый тополь тихонько скребся веткой в стекло.
Воскресенье
В воскресенье позвонил сын.
– Привет, пап. Как ты? Ничего нового?
– Ничего, – ответил Семён Игнатьевич и глянул на часы. Пять минут, как обычно. – Хотя нет. Есть новость.
– Какая?
– У меня теперь собака.
В трубке повисла пауза.
– Пап, ты же говорил, что терпеть не можешь собак.
– Мало ли что я говорил.
– И как он? Не мешает?
Семён Игнатьевич покосился на рыжий хвост, торчащий из-под стола. Хвост выстукивал по полу что-то веселое и маршевое, как оркестр на параде.
– Гулять заставляет. Три раза в день. Бегом. Представляешь?
– Это же хорошо, пап.
– Не знаю, хорошо или нет. Ты вот что, сынок. Приезжай летом. Познакомлю. Рассаду мою посмотришь. Базилик у меня, знаешь, вымахал.
– Какой базилик? – растерялся сын.
– Обыкновенный. Зеленый. Приезжай.
Они проговорили не пять минут, а целый час. Когда Семён Игнатьевич положил трубку, часы показывали половину второго, а чай давно остыл.
Он встал, подошел к окну, открыл форточку. В комнату пахнуло сырой землей и первой травой.
– Ну что, Трамвай? Пойдем гулять?
Пес давно стоял у двери. Он был готов.
Лампочка
Вечером Семён Игнатьевич вкручивал в подъезде новую лампочку.
Стоял на шаткой табуретке, держал ее двумя пальцами, как драгоценность. Трамвай сидел внизу и, задрав морду, следил за каждым его движением. Не из любопытства. Из контроля.
– Не смотри так, не уроню, – ворчал старик. – Не первый год за рулем.
Лампочка вспыхнула. Желтый свет разлился по облупленным стенам, по ржавым почтовым ящикам, по коричневой двери.
Трамвай первым вошел в тепло. Оглянулся: идет ли хозяин.
– Иду, иду, – буркнул Семён Игнатьевич.
В квартире пахло лавандой и рассадой. На кухне тихо бормотало радио. Старик поставил чайник и открыл шкафчик. Новая пачка заварки, большая, стояла на самом виду. Рядом лежала кость: та самая, огромная, купленная тайком. Теперь он ее больше не прятал.
Он заварил чай, налил в стакан, сел у окна.
Трамвай лег на подстилку, вздохнул, положил морду на лапы и закрыл глаза. Лапы у него больше не мерзли.
За окном шумел апрельский дождь. Где-то далеко прогрохотал трамвай, последний на сегодня. Семён Игнатьевич прислушался и тихо улыбнулся.
– Слышишь, Трамвай? Наш идет.
Пес не открыл глаз. Только хвост шевельнулся: раз, другой, третий. Мол «Слышу-слышу».
– Ничего, – говорил Семён Игнатьевич вслух, потому что в пустой квартире голос был единственным собеседником. – Скоро весна. Рассаду посадим. Дача, огород. Еще немного, и перезимуем.
Он включил чайник. Раньше, пока вода закипала, можно было с кем-то поговорить, поворчать на правительство или на соседа сверху. Тамара слушала, кивала и подвигала к нему сахарницу. А теперь он оставался один, и тишина стояла в кухне, как гость, который никак не уходит.
Чайник вскипел. Семён Игнатьевич открыл шкафчик за заваркой. Жестяная коробка стояла на месте. Только внутри было пусто.
– Тьфу ты, ёлки-палки, – сказал он. – Кончилась. Придется идти в магазин.
И, к собственному удивлению, подумал это почти радостно.
Что-то под снегом
Он быстро оделся: пуховик, шапка, перчатки на резинке, чтобы не терялись. Вышел на площадку. Лампочка на лестнице опять не горела. А может, опять свинтили.
«Надо новую вкрутить, – подумал он.
Толкнул подъездную дверь, сделал два шага в метель и споткнулся обо что-то мягкое. Чуть не упал, взмахнул руками, как нескладная птица.
– Ёлки-палки! – пробурчал он. – Кто тут чего накидал!
Из сугроба торчало ухо. Рыжее, лопоухое, с проседью инея.
Снег на нем не таял.
Это было страшнее всего. Семён Игнатьевич знал: если снег лежит и не тает, значит, тепла внутри уже нет.
– Барон? – узнал он соседского пса. – Ты чего, брат? Ты что это?
Он упал на колени, не заметив, как промокают штаны. Смахнул снег с боков. Пес лежал, не шевелясь, с приоткрытой пастью, а на усах у него намерзли ледяные бусины.
– Подожди, – забормотал Семён Игнатьевич. – Я сейчас позвоню твоим. Они дома, должны быть.
Домофон
Он подбежал к панели, поскользнулся, схватился за косяк. Набрал шестьдесят четвертую. Гудки шли долго и оборвались. Никто не снял трубку.
Он набрал квартиру под ней. Там ответили сразу.
– Это сосед сверху. Семён Игнатьевич. Вы не знаете, где ваши соседи из шестьдесят четвертой? У них собака замерзает!
– Они съехали, – зевнули в трубке. – Развелись, вроде.
– Ёлки-палки. Спасибо.
Больше слов он тратить не стал. Расстегнул пуховик, сорвал его с себя, расстелил рядом с собакой. Перчаткой, осторожно, как стряхивают пыльцу с цветка, смел снег с рыжей шерсти и перекатил пса на теплую подкладку.
Барон не дышал. Или дышал так тихо, что не слышалось.
– Барон, ёлки-палки, дыши! – рявкнул Семён Игнатьевич. – Кому говорю!
Он подхватил собаку вместе с пуховиком, затащил в подъезд и уложил на пол у батареи. Растирал заледеневшие уши и бока, гладил по голове и бормотал, сам не зная что:
– Давай, браток. Давай, родной. Ты не вздумай. Слышишь?
Потом поднялся, придерживая поясницу, и забарабанил в ближайшую дверь.
Две минуты
Открыла соседка с первого этажа, Зоя Павловна. В халате, в косынке, с бигуди на висках.
– Семён Игнатьевич! Что случилось?
– Зоя, там собака. Прошу вас. Найдите ветеринарку, какая поближе, и вызовите такси. Быстро.
Зоя Павловна глянула на него, на пса у батареи, на лужу талой воды вокруг. Бигуди не помешали ей сразу понять главное:
– Две минуты.
Такси приехало через пять. Таксист, парень в вязаной шапке, увидел сверток в руках у старика и ни слова не сказал про салон и чистоту. Просто выжал газ.
Семён Игнатьевич всю дорогу держал Барона на коленях, гладил по голове и считал светофоры. Так когда-то считал остановки.
Ветеринарка
В клинике дежурила невысокая женщина лет сорока. На бейджике было написано «Анна Сергеевна».
– Что случилось?
– Замерз. Сколько пролежал, не знаю.
– На стол его. Лена, грелки, капельницу, живо!
Следующие полчаса Семён Игнатьевич просидел в коридоре на жестком стуле, сжимая в руках шапку. Из-за двери долетал звон металла, короткие слова, чье-то пиликанье. Он смотрел на часы, подарок парка, и ему казалось, что стрелки застыли.
«Если выживет, – думал он, – куплю самую большую кость. Если выживет, никому не отдам. Только пусть выживет».
Он сам удивился этой мысли. Никогда не держал животных. Тамара когда-то просила кошку, а он отмахивался: шерсть, лоток, запах. «Нам и так хорошо», – говорил он тогда.
Дверь открылась.
– Жив, – сказала Анна Сергеевна и вытерла лоб тыльной стороной ладони. – Сердце запустили. Температура была такая, что я уж думала, не вытянем. Но он упрямый.
У Семёна Игнатьевича подогнулись колени, и он осел на стул.
– А лапы? Не придется…
– Задние сильно обморожены, лечить будем долго. Кончики ушей, скорее всего, пропадут. Ребра ушиблены, кто-то пнул. Истощение. Вы его хозяин?
– Нет. Сосед. Хозяев… Хозяев искать надо.
– Тогда предоплата.
Она назвала сумму. Цифра почти равнялась его пенсии. Он до сих пор не мог вспомнить, что ответил в ту минуту. Помнил только, что отдал все похоронные.
Тамара говорила: «Не оставляй сыну хлопот, Сеня, заранее приготовь».
«Ничего, – подумал он. – Я еще не скоро. А ему сейчас нужнее».
Два звонка
Вечером он сидел на кухне и впервые за четыре года не включил телевизор.
Думал про хозяев. Ищут, наверное. Телефоны он выпросил у Зои Павловны, которая, как выяснилось, знала в доме всех и каждого. Сначала набрал женщину.
– Алло, Галина?
– Да. Кто это?
– Сосед сверху. Семён Игнатьевич. Мне ваш номер Зоя Павловна дала.
– А, здравствуйте.
– Я по поводу Барона.
– К Игорю, – отрезала она. – Я собаку эту никогда не хотела. Тупая псина.
– Мы сейчас были в ветери…
– Семён Игнатьевич, этот нытик даже ипотеку нормально тянуть не может. А тут, смотрите-ка, собаку завел! Я годами на себе семью тащила! Сказала ему: избавься. А он и этого сделать не может! Всего доброго.
Гудки.
Семён Игнатьевич долго сидел с трубкой в руке. Потом положил ее на стол, глубоко вдохнул. Сорок лет за рулем научили: когда кипит внутри, сначала считай до десяти, потом нажимай.
Досчитал до тридцати. Набрал второй номер.
– Алло, Игорь? Это сосед, бывший. Барон домой пришел.
Тишина. Слышно было, как у него за стеной бубнит телевизор.
– Вы ошибаетесь, – сказал наконец Игорь. Голос у него был чужой, надтреснутый. – Наш Барон в лесу потерялся.
– Я уверен, что это он.
– Нет. Этого быть не может.
– Ясно. Нельзя так, Игорь.
– Я вас не понимаю.
– Все ты понимаешь, – тихо сказал Семён Игнатьевич. – Я рад, что у меня больше нет таких соседей.
И повесил трубку.
Новый дом
Прошло несколько месяцев.
Барон жил теперь на втором этаже, в квартире, где пахло лавандой, старыми книгами и крепким чаем. Кончики ушей он потерял, как предсказывала Анна Сергеевна, и теперь они стали закругленные, будто кто-то подгрыз. Две задние лапы все еще ныли в сырую погоду, но он привык.
За эти месяцы он узнал много нового.
Что на кухне у хозяина стоит радио, которое тот включает, когда ему тоскливо, хотя ни за что в этом не признается. Что чай он пьет из стакана в железном подстаканнике, с красной звездой, который достал из шкафа и до блеска начистил. Что пьет много, долго, медленно, как будто куда-то едет.
Теперь у него был новый хозяин. Человек немолодой, с ревматизмом и бурчанием. В собачьей инструкции, которую передают друг другу щенки, сказано: хозяина нужно выводить на прогулку трижды в день.
И еще: чтобы он не залипал перед телевизором, его нужно тренировать бегом.
Тренировка
Барон взялся за дело всерьез. Каждое утро в шесть тридцать он подходил к кровати и клал морду на одеяло. Семён Игнатьевич сначала отмахивался: «Отстань, лиходей». Потом бурчал: «Ну куда в такую рань». Потом садился, шарил ногами по полу и ворчал:
– Вымахал на мою голову. Чаю бы по-человечески выпить.
Но вставал. И Барон тянул его по двору, по набережной, мимо пекарни, а хозяин сперва плелся, потом шагал, а недели через три вдруг заметил, что спина у него больше не болит.
Он промолчал. Только однажды купил в мясной лавке огромную кость и принес домой завернутой в газету, как краденую.
Зима ушла рано, будто чего-то стеснялась. Под окнами зазвенели ручьи, тополь у подъезда выбросил сережки, а на подоконнике Семёна Игнатьевича в ящиках из-под молока проклюнулась рассада.
Он растил помидоры, перец и базилик. Сам не знал, зачем базилик: никогда его не ел. Просто пахло приятно.
– Ты, Помидорыч, расти давай, нечего тут, – разговаривал он с рассадой. Заметив, что Барон смотрит, он добавлял сердито: – А ты чего? Я с тобой не разговариваю. Нет, не разговариваю.
А сам оглядывался. И пес вилял хвостом.
Трамвай
Имя пришло само.
Как-то вечером Семён Игнатьевич сидел у окна, и рыжий пес устроился у его ног. Хозяин вздохнул, погладил его по закругленному уху и вдруг сказал:
– Эх ты, Трамвай мой. Попал под колеса, а выжил.
Слово «Барон» принадлежало прежней жизни, которая осталась в лесу. А это, новое, шло ему, как шла бы новая шерсть на старое тело.
Через месяц, когда во дворе кто-нибудь кричал: «Барон, Барон!», рыжий пес даже ухом не вел. Он знал, кто он теперь.
Трамвай.
В депо
В конце марта Семён Игнатьевич вдруг заявил:
– Одевайся, Трамвай. Поедем в одно место.
Они ехали на автобусе, потом шли пешком. Вышли на окраину, к бывшему трамвайному парку. Ворота ржавели, на кирпичных стенах цвела плесень, а во дворе стояли три старых вагона, красно-желтые, облезлые, с выбитыми стеклами.
– Вот, – сказал Семён Игнатьевич. – Здесь я сорок лет проработал.
Он положил ладонь на холодный бок вагона. Постоял. Потом, к собственному смущению, залез по ступенькам и вошел внутрь. Трамвай, не раздумывая, поскакал следом, цокая когтями по железному полу.
Внутри пахло ржавчиной, пылью и старой кожей. Сиденья потрескались, на окнах висели клочья паутины. Семён Игнатьевич прошел в кабину, сел на водительское кресло и положил руки на рычаги.
Секунду он сидел с закрытыми глазами. Потом потянул за шнур.
Звонок дзынькнул. Тонко, чисто, так, будто его вчера смазали.
Трамвай поднял голову. Уши, обкорнанные морозом, вздрогнули. Он подошел к хозяину, положил морду ему на колено и негромко вздохнул.
– Слышишь? – спросил Семён Игнатьевич. – Сорок лет этот звонок слушал. И ни одна собака мне не сказала: «Молодец, Семён». А ты вот пришел.
Он говорил, а у самого дрожали губы.
– Ты не думай. Я не плачу. Это от ветра.
Ветра в кабине не было, но Трамвай деликатно сделал вид, что поверил.
Бывший хозяин
В конце апреля, вечером, в дверь постучали.
Стук был робкий, нерешительный. Так стучит человек, который до последней секунды надеется, что ему не откроют. Трамвай поднял голову. Втянул воздух. Шерсть на загривке встала дыбом.
Семён Игнатьевич открыл.
На пороге переминался высокий сутулый мужчина лет тридцати пяти, с серым лицом и красными глазами. В руках он мял вязаную шапку.
– Семён Игнатьевич, здравствуйте. Это Игорь. Можно?
– Заходи. Только тихо. Собака у меня.
– Я знаю. Я потому и пришел.
Игорь шагнул в прихожую и тут же замер.
– Ботинки сними, – сухо сказал Семён Игнатьевич. – Полы мыты.
На кухне Игорь сел на краешек стула, положил шапку на колени и некоторое время молчал. Видно было: речь он репетировал, да вся вылетела.
– Я сейчас живу с женщиной, – начал он наконец. – Хорошая. У нее дочка, Алиса, шесть лет. Все просит собаку. Каждый вечер: «Дядя Игорь, купите собачку». Я смотрю на нее и… В общем. Давайте я Барона заберу. Простите, что так вышло. Сколько вам за лечение?
Семён Игнатьевич налил себе чаю. Не спеша, с расстановкой. Поставил чайник на место.
– Игорь, я тебя не понимаю.
– Так получилось. Я мало зарабатывал, и…
– Собаке без разницы, сколько ты зарабатываешь, – тихо сказал Семён Игнатьевич. – Барон в лесу потерялся. Ты сам так сказал.
Прорвало
Игорь побледнел и вдруг заговорил быстро, с придыханием, как будто прорвало плотину:
– Я хотел вернуться! Честное слово, на следующий день хотел. Приехал, звал, час ходил по лесу, кричал. Потом стемнело. Галя дома орала про ипотеку, что я никчемный. Я сам не понимал, что делаю. А потом она ушла, и в квартире стало так тихо… Я каждую ночь слышу, как он скребется в дверь.
– Вот ты и слышишь, – негромко сказал Семён Игнатьевич. – Только поздно слышишь.
– Но он же жив! – Игорь вскочил. – Я могу все исправить. Я не прошу меня простить. Я просто…
Он осекся. В дверях кухни стоял рыжий пес.
Трамвай не лаял и не рычал. Он стоял и смотрел на Игоря долгим взглядом, в котором не было ни злости, ни радости. Только усталость. Такая усталость, будто пес прожил не восемь месяцев, а целых восемь лет.
Потом он повернулся, прошел на подстилку, лег и положил морду на лапы.
Подстилка
– Барон, – севшим голосом позвал Игорь. – Барон, мальчик. Узнаешь меня?
Пес не шелохнулся.
– Это Трамвай, – сказал старик. – А Барона ты потерял.
Игорь опустился на колени. Неловко, будто ноги подвели. Протянул руку.
– Барон, ко мне! Ну! Ко мне, слышишь?
Это была та самая команда. Команда, которую пес знал с трех месяцев, которую выполнял, даже когда спал, даже когда болел. Тело Трамвая дрогнуло. Лапа мелко задергалась. На долю секунды показалось, что он встанет и пойдет: дрессировка сильнее обиды.
Но он остался лежать.
Старик отставил стакан.
– Игорь, тебе пора. И я бы посоветовал сходить к врачу. Сердце проверить.
– А что с моим сердцем?
Семён Игнатьевич посмотрел на него без злобы и без жалости. Спокойно, как смотрел когда-то из кабины на человека, который вышел на рельсы.
– Мне кажется, его нет.
Дверь
Игорь ушел. Дверь хлопнула, но не зло, а как-то виновато.
Семён Игнатьевич долго стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом вернулся на кухню, сел и вдруг почувствовал, как сильно устал. Как будто целый день вел вагон по скользким рельсам, а сейчас добрался до депо.
Он не знал, прав ли. Может, надо было отдать? Девочка, шесть лет, хочет собаку. Хорошая, наверное, девочка.
Что-то мягкое ткнулось в колено.
Трамвай стоял рядом и смотрел снизу вверх. Глаза у него были темные, влажные. Он ничего не просил. Просто пришел.
– Ну чего ты, Трамвайчик, – прошептал Семён Игнатьевич.
И заметил, что пес дрожит. Мелкой дрожью, как тогда в сугробе. Только теперь не от холода, а от страха. Эта дрожь страшнее мороза: пес боялся, что его заберут.
– Дурак ты, – сказал Семён Игнатьевич, и у него самого защипало в носу. – Дурак ты рыжий. Кто тебя заберет? Я им так и сказал: не отдам. Слышишь? Сорок лет людей возил, а в жизни у меня больше никого нет, кроме тебя. Не отдам.
Он опустился на пол, на линолеум, и обнял пса обеими руками.
Они сидели долго. За окном шумел ветер, и старый тополь тихонько скребся веткой в стекло.
Воскресенье
В воскресенье позвонил сын.
– Привет, пап. Как ты? Ничего нового?
– Ничего, – ответил Семён Игнатьевич и глянул на часы. Пять минут, как обычно. – Хотя нет. Есть новость.
– Какая?
– У меня теперь собака.
В трубке повисла пауза.
– Пап, ты же говорил, что терпеть не можешь собак.
– Мало ли что я говорил.
– И как он? Не мешает?
Семён Игнатьевич покосился на рыжий хвост, торчащий из-под стола. Хвост выстукивал по полу что-то веселое и маршевое, как оркестр на параде.
– Гулять заставляет. Три раза в день. Бегом. Представляешь?
– Это же хорошо, пап.
– Не знаю, хорошо или нет. Ты вот что, сынок. Приезжай летом. Познакомлю. Рассаду мою посмотришь. Базилик у меня, знаешь, вымахал.
– Какой базилик? – растерялся сын.
– Обыкновенный. Зеленый. Приезжай.
Они проговорили не пять минут, а целый час. Когда Семён Игнатьевич положил трубку, часы показывали половину второго, а чай давно остыл.
Он встал, подошел к окну, открыл форточку. В комнату пахнуло сырой землей и первой травой.
– Ну что, Трамвай? Пойдем гулять?
Пес давно стоял у двери. Он был готов.
Лампочка
Вечером Семён Игнатьевич вкручивал в подъезде новую лампочку.
Стоял на шаткой табуретке, держал ее двумя пальцами, как драгоценность. Трамвай сидел внизу и, задрав морду, следил за каждым его движением. Не из любопытства. Из контроля.
– Не смотри так, не уроню, – ворчал старик. – Не первый год за рулем.
Лампочка вспыхнула. Желтый свет разлился по облупленным стенам, по ржавым почтовым ящикам, по коричневой двери.
Трамвай первым вошел в тепло. Оглянулся: идет ли хозяин.
– Иду, иду, – буркнул Семён Игнатьевич.
В квартире пахло лавандой и рассадой. На кухне тихо бормотало радио. Старик поставил чайник и открыл шкафчик. Новая пачка заварки, большая, стояла на самом виду. Рядом лежала кость: та самая, огромная, купленная тайком. Теперь он ее больше не прятал.
Он заварил чай, налил в стакан, сел у окна.
Трамвай лег на подстилку, вздохнул, положил морду на лапы и закрыл глаза. Лапы у него больше не мерзли.
За окном шумел апрельский дождь. Где-то далеко прогрохотал трамвай, последний на сегодня. Семён Игнатьевич прислушался и тихо улыбнулся.
– Слышишь, Трамвай? Наш идет.
Пес не открыл глаз. Только хвост шевельнулся: раз, другой, третий. Мол «Слышу-слышу».
Он подбежал к панели, поскользнулся, схватился за косяк. Набрал шестьдесят четвертую. Гудки шли долго и оборвались. Никто не снял трубку.
Он набрал квартиру под ней. Там ответили сразу.
– Это сосед сверху. Семён Игнатьевич. Вы не знаете, где ваши соседи из шестьдесят четвертой? У них собака замерзает!
– Они съехали, – зевнули в трубке. – Развелись, вроде.
– Ёлки-палки. Спасибо.
Больше слов он тратить не стал. Расстегнул пуховик, сорвал его с себя, расстелил рядом с собакой. Перчаткой, осторожно, как стряхивают пыльцу с цветка, смел снег с рыжей шерсти и перекатил пса на теплую подкладку.
Барон не дышал. Или дышал так тихо, что не слышалось.
– Барон, ёлки-палки, дыши! – рявкнул Семён Игнатьевич. – Кому говорю!
Он подхватил собаку вместе с пуховиком, затащил в подъезд и уложил на пол у батареи. Растирал заледеневшие уши и бока, гладил по голове и бормотал, сам не зная что:
– Давай, браток. Давай, родной. Ты не вздумай. Слышишь?
Потом поднялся, придерживая поясницу, и забарабанил в ближайшую дверь.
Две минуты
Открыла соседка с первого этажа, Зоя Павловна. В халате, в косынке, с бигуди на висках.
– Семён Игнатьевич! Что случилось?
– Зоя, там собака. Прошу вас. Найдите ветеринарку, какая поближе, и вызовите такси. Быстро.
Зоя Павловна глянула на него, на пса у батареи, на лужу талой воды вокруг. Бигуди не помешали ей сразу понять главное:
– Две минуты.
Такси приехало через пять. Таксист, парень в вязаной шапке, увидел сверток в руках у старика и ни слова не сказал про салон и чистоту. Просто выжал газ.
Семён Игнатьевич всю дорогу держал Барона на коленях, гладил по голове и считал светофоры. Так когда-то считал остановки.
Ветеринарка
В клинике дежурила невысокая женщина лет сорока. На бейджике было написано «Анна Сергеевна».
– Что случилось?
– Замерз. Сколько пролежал, не знаю.
– На стол его. Лена, грелки, капельницу, живо!
Следующие полчаса Семён Игнатьевич просидел в коридоре на жестком стуле, сжимая в руках шапку. Из-за двери долетал звон металла, короткие слова, чье-то пиликанье. Он смотрел на часы, подарок парка, и ему казалось, что стрелки застыли.
«Если выживет, – думал он, – куплю самую большую кость. Если выживет, никому не отдам. Только пусть выживет».
Он сам удивился этой мысли. Никогда не держал животных. Тамара когда-то просила кошку, а он отмахивался: шерсть, лоток, запах. «Нам и так хорошо», – говорил он тогда.
Дверь открылась.
– Жив, – сказала Анна Сергеевна и вытерла лоб тыльной стороной ладони. – Сердце запустили. Температура была такая, что я уж думала, не вытянем. Но он упрямый.
У Семёна Игнатьевича подогнулись колени, и он осел на стул.
– А лапы? Не придется…
– Задние сильно обморожены, лечить будем долго. Кончики ушей, скорее всего, пропадут. Ребра ушиблены, кто-то пнул. Истощение. Вы его хозяин?
– Нет. Сосед. Хозяев… Хозяев искать надо.
– Тогда предоплата.
Она назвала сумму. Цифра почти равнялась его пенсии. Он до сих пор не мог вспомнить, что ответил в ту минуту. Помнил только, что отдал все похоронные.
Тамара говорила: «Не оставляй сыну хлопот, Сеня, заранее приготовь».
«Ничего, – подумал он. – Я еще не скоро. А ему сейчас нужнее».
Два звонка
Вечером он сидел на кухне и впервые за четыре года не включил телевизор.
Думал про хозяев. Ищут, наверное. Телефоны он выпросил у Зои Павловны, которая, как выяснилось, знала в доме всех и каждого. Сначала набрал женщину.
– Алло, Галина?
– Да. Кто это?
– Сосед сверху. Семён Игнатьевич. Мне ваш номер Зоя Павловна дала.
– А, здравствуйте.
– Я по поводу Барона.
– К Игорю, – отрезала она. – Я собаку эту никогда не хотела. Тупая псина.
– Мы сейчас были в ветери…
– Семён Игнатьевич, этот нытик даже ипотеку нормально тянуть не может. А тут, смотрите-ка, собаку завел! Я годами на себе семью тащила! Сказала ему: избавься. А он и этого сделать не может! Всего доброго.
Гудки.
Семён Игнатьевич долго сидел с трубкой в руке. Потом положил ее на стол, глубоко вдохнул. Сорок лет за рулем научили: когда кипит внутри, сначала считай до десяти, потом нажимай.
Досчитал до тридцати. Набрал второй номер.
– Алло, Игорь? Это сосед, бывший. Барон домой пришел.
Тишина. Слышно было, как у него за стеной бубнит телевизор.
– Вы ошибаетесь, – сказал наконец Игорь. Голос у него был чужой, надтреснутый. – Наш Барон в лесу потерялся.
– Я уверен, что это он.
– Нет. Этого быть не может.
– Ясно. Нельзя так, Игорь.
– Я вас не понимаю.
– Все ты понимаешь, – тихо сказал Семён Игнатьевич. – Я рад, что у меня больше нет таких соседей.
И повесил трубку.
Новый дом
Прошло несколько месяцев.
Барон жил теперь на втором этаже, в квартире, где пахло лавандой, старыми книгами и крепким чаем. Кончики ушей он потерял, как предсказывала Анна Сергеевна, и теперь они стали закругленные, будто кто-то подгрыз. Две задние лапы все еще ныли в сырую погоду, но он привык.
За эти месяцы он узнал много нового.
Что на кухне у хозяина стоит радио, которое тот включает, когда ему тоскливо, хотя ни за что в этом не признается. Что чай он пьет из стакана в железном подстаканнике, с красной звездой, который достал из шкафа и до блеска начистил. Что пьет много, долго, медленно, как будто куда-то едет.
Теперь у него был новый хозяин. Человек немолодой, с ревматизмом и бурчанием. В собачьей инструкции, которую передают друг другу щенки, сказано: хозяина нужно выводить на прогулку трижды в день.
И еще: чтобы он не залипал перед телевизором, его нужно тренировать бегом.
Тренировка
Барон взялся за дело всерьез. Каждое утро в шесть тридцать он подходил к кровати и клал морду на одеяло. Семён Игнатьевич сначала отмахивался: «Отстань, лиходей». Потом бурчал: «Ну куда в такую рань». Потом садился, шарил ногами по полу и ворчал:
– Вымахал на мою голову. Чаю бы по-человечески выпить.
Но вставал. И Барон тянул его по двору, по набережной, мимо пекарни, а хозяин сперва плелся, потом шагал, а недели через три вдруг заметил, что спина у него больше не болит.
Он промолчал. Только однажды купил в мясной лавке огромную кость и принес домой завернутой в газету, как краденую.
Зима ушла рано, будто чего-то стеснялась. Под окнами зазвенели ручьи, тополь у подъезда выбросил сережки, а на подоконнике Семёна Игнатьевича в ящиках из-под молока проклюнулась рассада.
Он растил помидоры, перец и базилик. Сам не знал, зачем базилик: никогда его не ел. Просто пахло приятно.
– Ты, Помидорыч, расти давай, нечего тут, – разговаривал он с рассадой. Заметив, что Барон смотрит, он добавлял сердито: – А ты чего? Я с тобой не разговариваю. Нет, не разговариваю.
А сам оглядывался. И пес вилял хвостом.
Трамвай
Имя пришло само.
Как-то вечером Семён Игнатьевич сидел у окна, и рыжий пес устроился у его ног. Хозяин вздохнул, погладил его по закругленному уху и вдруг сказал:
– Эх ты, Трамвай мой. Попал под колеса, а выжил.
Слово «Барон» принадлежало прежней жизни, которая осталась в лесу. А это, новое, шло ему, как шла бы новая шерсть на старое тело.
Через месяц, когда во дворе кто-нибудь кричал: «Барон, Барон!», рыжий пес даже ухом не вел. Он знал, кто он теперь.
Трамвай.
В депо
В конце марта Семён Игнатьевич вдруг заявил:
– Одевайся, Трамвай. Поедем в одно место.
Они ехали на автобусе, потом шли пешком. Вышли на окраину, к бывшему трамвайному парку. Ворота ржавели, на кирпичных стенах цвела плесень, а во дворе стояли три старых вагона, красно-желтые, облезлые, с выбитыми стеклами.
– Вот, – сказал Семён Игнатьевич. – Здесь я сорок лет проработал.
Он положил ладонь на холодный бок вагона. Постоял. Потом, к собственному смущению, залез по ступенькам и вошел внутрь. Трамвай, не раздумывая, поскакал следом, цокая когтями по железному полу.
Внутри пахло ржавчиной, пылью и старой кожей. Сиденья потрескались, на окнах висели клочья паутины. Семён Игнатьевич прошел в кабину, сел на водительское кресло и положил руки на рычаги.
Секунду он сидел с закрытыми глазами. Потом потянул за шнур.
Звонок дзынькнул. Тонко, чисто, так, будто его вчера смазали.
Трамвай поднял голову. Уши, обкорнанные морозом, вздрогнули. Он подошел к хозяину, положил морду ему на колено и негромко вздохнул.
– Слышишь? – спросил Семён Игнатьевич. – Сорок лет этот звонок слушал. И ни одна собака мне не сказала: «Молодец, Семён». А ты вот пришел.
Он говорил, а у самого дрожали губы.
– Ты не думай. Я не плачу. Это от ветра.
Ветра в кабине не было, но Трамвай деликатно сделал вид, что поверил.
Бывший хозяин
В конце апреля, вечером, в дверь постучали.
Стук был робкий, нерешительный. Так стучит человек, который до последней секунды надеется, что ему не откроют. Трамвай поднял голову. Втянул воздух. Шерсть на загривке встала дыбом.
Семён Игнатьевич открыл.
На пороге переминался высокий сутулый мужчина лет тридцати пяти, с серым лицом и красными глазами. В руках он мял вязаную шапку.
– Семён Игнатьевич, здравствуйте. Это Игорь. Можно?
– Заходи. Только тихо. Собака у меня.
– Я знаю. Я потому и пришел.
Игорь шагнул в прихожую и тут же замер.
– Ботинки сними, – сухо сказал Семён Игнатьевич. – Полы мыты.
На кухне Игорь сел на краешек стула, положил шапку на колени и некоторое время молчал. Видно было: речь он репетировал, да вся вылетела.
– Я сейчас живу с женщиной, – начал он наконец. – Хорошая. У нее дочка, Алиса, шесть лет. Все просит собаку. Каждый вечер: «Дядя Игорь, купите собачку». Я смотрю на нее и… В общем. Давайте я Барона заберу. Простите, что так вышло. Сколько вам за лечение?
Семён Игнатьевич налил себе чаю. Не спеша, с расстановкой. Поставил чайник на место.
– Игорь, я тебя не понимаю.
– Так получилось. Я мало зарабатывал, и…
– Собаке без разницы, сколько ты зарабатываешь, – тихо сказал Семён Игнатьевич. – Барон в лесу потерялся. Ты сам так сказал.
Прорвало
Игорь побледнел и вдруг заговорил быстро, с придыханием, как будто прорвало плотину:
– Я хотел вернуться! Честное слово, на следующий день хотел. Приехал, звал, час ходил по лесу, кричал. Потом стемнело. Галя дома орала про ипотеку, что я никчемный. Я сам не понимал, что делаю. А потом она ушла, и в квартире стало так тихо… Я каждую ночь слышу, как он скребется в дверь.
– Вот ты и слышишь, – негромко сказал Семён Игнатьевич. – Только поздно слышишь.
– Но он же жив! – Игорь вскочил. – Я могу все исправить. Я не прошу меня простить. Я просто…
Он осекся. В дверях кухни стоял рыжий пес.
Трамвай не лаял и не рычал. Он стоял и смотрел на Игоря долгим взглядом, в котором не было ни злости, ни радости. Только усталость. Такая усталость, будто пес прожил не восемь месяцев, а целых восемь лет.
Потом он повернулся, прошел на подстилку, лег и положил морду на лапы.
Подстилка
– Барон, – севшим голосом позвал Игорь. – Барон, мальчик. Узнаешь меня?
Пес не шелохнулся.
– Это Трамвай, – сказал старик. – А Барона ты потерял.
Игорь опустился на колени. Неловко, будто ноги подвели. Протянул руку.
– Барон, ко мне! Ну! Ко мне, слышишь?
Это была та самая команда. Команда, которую пес знал с трех месяцев, которую выполнял, даже когда спал, даже когда болел. Тело Трамвая дрогнуло. Лапа мелко задергалась. На долю секунды показалось, что он встанет и пойдет: дрессировка сильнее обиды.
Но он остался лежать.
Старик отставил стакан.
– Игорь, тебе пора. И я бы посоветовал сходить к врачу. Сердце проверить.
– А что с моим сердцем?
Семён Игнатьевич посмотрел на него без злобы и без жалости. Спокойно, как смотрел когда-то из кабины на человека, который вышел на рельсы.
– Мне кажется, его нет.
Дверь
Игорь ушел. Дверь хлопнула, но не зло, а как-то виновато.
Семён Игнатьевич долго стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом вернулся на кухню, сел и вдруг почувствовал, как сильно устал. Как будто целый день вел вагон по скользким рельсам, а сейчас добрался до депо.
Он не знал, прав ли. Может, надо было отдать? Девочка, шесть лет, хочет собаку. Хорошая, наверное, девочка.
Что-то мягкое ткнулось в колено.
Трамвай стоял рядом и смотрел снизу вверх. Глаза у него были темные, влажные. Он ничего не просил. Просто пришел.
– Ну чего ты, Трамвайчик, – прошептал Семён Игнатьевич.
И заметил, что пес дрожит. Мелкой дрожью, как тогда в сугробе. Только теперь не от холода, а от страха. Эта дрожь страшнее мороза: пес боялся, что его заберут.
– Дурак ты, – сказал Семён Игнатьевич, и у него самого защипало в носу. – Дурак ты рыжий. Кто тебя заберет? Я им так и сказал: не отдам. Слышишь? Сорок лет людей возил, а в жизни у меня больше никого нет, кроме тебя. Не отдам.
Он опустился на пол, на линолеум, и обнял пса обеими руками.
Они сидели долго. За окном шумел ветер, и старый тополь тихонько скребся веткой в стекло.
Воскресенье
В воскресенье позвонил сын.
– Привет, пап. Как ты? Ничего нового?
– Ничего, – ответил Семён Игнатьевич и глянул на часы. Пять минут, как обычно. – Хотя нет. Есть новость.
– Какая?
– У меня теперь собака.
В трубке повисла пауза.
– Пап, ты же говорил, что терпеть не можешь собак.
– Мало ли что я говорил.
– И как он? Не мешает?
Семён Игнатьевич покосился на рыжий хвост, торчащий из-под стола. Хвост выстукивал по полу что-то веселое и маршевое, как оркестр на параде.
– Гулять заставляет. Три раза в день. Бегом. Представляешь?
– Это же хорошо, пап.
– Не знаю, хорошо или нет. Ты вот что, сынок. Приезжай летом. Познакомлю. Рассаду мою посмотришь. Базилик у меня, знаешь, вымахал.
– Какой базилик? – растерялся сын.
– Обыкновенный. Зеленый. Приезжай.
Они проговорили не пять минут, а целый час. Когда Семён Игнатьевич положил трубку, часы показывали половину второго, а чай давно остыл.
Он встал, подошел к окну, открыл форточку. В комнату пахнуло сырой землей и первой травой.
– Ну что, Трамвай? Пойдем гулять?
Пес давно стоял у двери. Он был готов.
Лампочка
Вечером Семён Игнатьевич вкручивал в подъезде новую лампочку.
Стоял на шаткой табуретке, держал ее двумя пальцами, как драгоценность. Трамвай сидел внизу и, задрав морду, следил за каждым его движением. Не из любопытства. Из контроля.
– Не смотри так, не уроню, – ворчал старик. – Не первый год за рулем.
Лампочка вспыхнула. Желтый свет разлился по облупленным стенам, по ржавым почтовым ящикам, по коричневой двери.
Трамвай первым вошел в тепло. Оглянулся: идет ли хозяин.
– Иду, иду, – буркнул Семён Игнатьевич.
В квартире пахло лавандой и рассадой. На кухне тихо бормотало радио. Старик поставил чайник и открыл шкафчик. Новая пачка заварки, большая, стояла на самом виду. Рядом лежала кость: та самая, огромная, купленная тайком. Теперь он ее больше не прятал.
Он заварил чай, налил в стакан, сел у окна.
Трамвай лег на подстилку, вздохнул, положил морду на лапы и закрыл глаза. Лапы у него больше не мерзли.
За окном шумел апрельский дождь. Где-то далеко прогрохотал трамвай, последний на сегодня. Семён Игнатьевич прислушался и тихо улыбнулся.
– Слышишь, Трамвай? Наш идет.
Пес не открыл глаз. Только хвост шевельнулся: раз, другой, третий. Мол «Слышу-слышу».
В клинике дежурила невысокая женщина лет сорока. На бейджике было написано «Анна Сергеевна».
– Что случилось?
– Замерз. Сколько пролежал, не знаю.
– На стол его. Лена, грелки, капельницу, живо!
Следующие полчаса Семён Игнатьевич просидел в коридоре на жестком стуле, сжимая в руках шапку. Из-за двери долетал звон металла, короткие слова, чье-то пиликанье. Он смотрел на часы, подарок парка, и ему казалось, что стрелки застыли.
«Если выживет, – думал он, – куплю самую большую кость. Если выживет, никому не отдам. Только пусть выживет».
Он сам удивился этой мысли. Никогда не держал животных. Тамара когда-то просила кошку, а он отмахивался: шерсть, лоток, запах. «Нам и так хорошо», – говорил он тогда.
Дверь открылась.
– Жив, – сказала Анна Сергеевна и вытерла лоб тыльной стороной ладони. – Сердце запустили. Температура была такая, что я уж думала, не вытянем. Но он упрямый.
У Семёна Игнатьевича подогнулись колени, и он осел на стул.
– А лапы? Не придется…
– Задние сильно обморожены, лечить будем долго. Кончики ушей, скорее всего, пропадут. Ребра ушиблены, кто-то пнул. Истощение. Вы его хозяин?
– Нет. Сосед. Хозяев… Хозяев искать надо.
– Тогда предоплата.
Она назвала сумму. Цифра почти равнялась его пенсии. Он до сих пор не мог вспомнить, что ответил в ту минуту. Помнил только, что отдал все похоронные.
Тамара говорила: «Не оставляй сыну хлопот, Сеня, заранее приготовь».
«Ничего, – подумал он. – Я еще не скоро. А ему сейчас нужнее».
Два звонка
Вечером он сидел на кухне и впервые за четыре года не включил телевизор.
Думал про хозяев. Ищут, наверное. Телефоны он выпросил у Зои Павловны, которая, как выяснилось, знала в доме всех и каждого. Сначала набрал женщину.
– Алло, Галина?
– Да. Кто это?
– Сосед сверху. Семён Игнатьевич. Мне ваш номер Зоя Павловна дала.
– А, здравствуйте.
– Я по поводу Барона.
– К Игорю, – отрезала она. – Я собаку эту никогда не хотела. Тупая псина.
– Мы сейчас были в ветери…
– Семён Игнатьевич, этот нытик даже ипотеку нормально тянуть не может. А тут, смотрите-ка, собаку завел! Я годами на себе семью тащила! Сказала ему: избавься. А он и этого сделать не может! Всего доброго.
Гудки.
Семён Игнатьевич долго сидел с трубкой в руке. Потом положил ее на стол, глубоко вдохнул. Сорок лет за рулем научили: когда кипит внутри, сначала считай до десяти, потом нажимай.
Досчитал до тридцати. Набрал второй номер.
– Алло, Игорь? Это сосед, бывший. Барон домой пришел.
Тишина. Слышно было, как у него за стеной бубнит телевизор.
– Вы ошибаетесь, – сказал наконец Игорь. Голос у него был чужой, надтреснутый. – Наш Барон в лесу потерялся.
– Я уверен, что это он.
– Нет. Этого быть не может.
– Ясно. Нельзя так, Игорь.
– Я вас не понимаю.
– Все ты понимаешь, – тихо сказал Семён Игнатьевич. – Я рад, что у меня больше нет таких соседей.
И повесил трубку.
Новый дом
Прошло несколько месяцев.
Барон жил теперь на втором этаже, в квартире, где пахло лавандой, старыми книгами и крепким чаем. Кончики ушей он потерял, как предсказывала Анна Сергеевна, и теперь они стали закругленные, будто кто-то подгрыз. Две задние лапы все еще ныли в сырую погоду, но он привык.
За эти месяцы он узнал много нового.
Что на кухне у хозяина стоит радио, которое тот включает, когда ему тоскливо, хотя ни за что в этом не признается. Что чай он пьет из стакана в железном подстаканнике, с красной звездой, который достал из шкафа и до блеска начистил. Что пьет много, долго, медленно, как будто куда-то едет.
Теперь у него был новый хозяин. Человек немолодой, с ревматизмом и бурчанием. В собачьей инструкции, которую передают друг другу щенки, сказано: хозяина нужно выводить на прогулку трижды в день.
И еще: чтобы он не залипал перед телевизором, его нужно тренировать бегом.
Тренировка
Барон взялся за дело всерьез. Каждое утро в шесть тридцать он подходил к кровати и клал морду на одеяло. Семён Игнатьевич сначала отмахивался: «Отстань, лиходей». Потом бурчал: «Ну куда в такую рань». Потом садился, шарил ногами по полу и ворчал:
– Вымахал на мою голову. Чаю бы по-человечески выпить.
Но вставал. И Барон тянул его по двору, по набережной, мимо пекарни, а хозяин сперва плелся, потом шагал, а недели через три вдруг заметил, что спина у него больше не болит.
Он промолчал. Только однажды купил в мясной лавке огромную кость и принес домой завернутой в газету, как краденую.
Зима ушла рано, будто чего-то стеснялась. Под окнами зазвенели ручьи, тополь у подъезда выбросил сережки, а на подоконнике Семёна Игнатьевича в ящиках из-под молока проклюнулась рассада.
Он растил помидоры, перец и базилик. Сам не знал, зачем базилик: никогда его не ел. Просто пахло приятно.
– Ты, Помидорыч, расти давай, нечего тут, – разговаривал он с рассадой. Заметив, что Барон смотрит, он добавлял сердито: – А ты чего? Я с тобой не разговариваю. Нет, не разговариваю.
А сам оглядывался. И пес вилял хвостом.
Трамвай
Имя пришло само.
Как-то вечером Семён Игнатьевич сидел у окна, и рыжий пес устроился у его ног. Хозяин вздохнул, погладил его по закругленному уху и вдруг сказал:
– Эх ты, Трамвай мой. Попал под колеса, а выжил.
Слово «Барон» принадлежало прежней жизни, которая осталась в лесу. А это, новое, шло ему, как шла бы новая шерсть на старое тело.
Через месяц, когда во дворе кто-нибудь кричал: «Барон, Барон!», рыжий пес даже ухом не вел. Он знал, кто он теперь.
Трамвай.
В депо
В конце марта Семён Игнатьевич вдруг заявил:
– Одевайся, Трамвай. Поедем в одно место.
Они ехали на автобусе, потом шли пешком. Вышли на окраину, к бывшему трамвайному парку. Ворота ржавели, на кирпичных стенах цвела плесень, а во дворе стояли три старых вагона, красно-желтые, облезлые, с выбитыми стеклами.
– Вот, – сказал Семён Игнатьевич. – Здесь я сорок лет проработал.
Он положил ладонь на холодный бок вагона. Постоял. Потом, к собственному смущению, залез по ступенькам и вошел внутрь. Трамвай, не раздумывая, поскакал следом, цокая когтями по железному полу.
Внутри пахло ржавчиной, пылью и старой кожей. Сиденья потрескались, на окнах висели клочья паутины. Семён Игнатьевич прошел в кабину, сел на водительское кресло и положил руки на рычаги.
Секунду он сидел с закрытыми глазами. Потом потянул за шнур.
Звонок дзынькнул. Тонко, чисто, так, будто его вчера смазали.
Трамвай поднял голову. Уши, обкорнанные морозом, вздрогнули. Он подошел к хозяину, положил морду ему на колено и негромко вздохнул.
– Слышишь? – спросил Семён Игнатьевич. – Сорок лет этот звонок слушал. И ни одна собака мне не сказала: «Молодец, Семён». А ты вот пришел.
Он говорил, а у самого дрожали губы.
– Ты не думай. Я не плачу. Это от ветра.
Ветра в кабине не было, но Трамвай деликатно сделал вид, что поверил.
Бывший хозяин
В конце апреля, вечером, в дверь постучали.
Стук был робкий, нерешительный. Так стучит человек, который до последней секунды надеется, что ему не откроют. Трамвай поднял голову. Втянул воздух. Шерсть на загривке встала дыбом.
Семён Игнатьевич открыл.
На пороге переминался высокий сутулый мужчина лет тридцати пяти, с серым лицом и красными глазами. В руках он мял вязаную шапку.
– Семён Игнатьевич, здравствуйте. Это Игорь. Можно?
– Заходи. Только тихо. Собака у меня.
– Я знаю. Я потому и пришел.
Игорь шагнул в прихожую и тут же замер.
– Ботинки сними, – сухо сказал Семён Игнатьевич. – Полы мыты.
На кухне Игорь сел на краешек стула, положил шапку на колени и некоторое время молчал. Видно было: речь он репетировал, да вся вылетела.
– Я сейчас живу с женщиной, – начал он наконец. – Хорошая. У нее дочка, Алиса, шесть лет. Все просит собаку. Каждый вечер: «Дядя Игорь, купите собачку». Я смотрю на нее и… В общем. Давайте я Барона заберу. Простите, что так вышло. Сколько вам за лечение?
Семён Игнатьевич налил себе чаю. Не спеша, с расстановкой. Поставил чайник на место.
– Игорь, я тебя не понимаю.
– Так получилось. Я мало зарабатывал, и…
– Собаке без разницы, сколько ты зарабатываешь, – тихо сказал Семён Игнатьевич. – Барон в лесу потерялся. Ты сам так сказал.
Прорвало
Игорь побледнел и вдруг заговорил быстро, с придыханием, как будто прорвало плотину:
– Я хотел вернуться! Честное слово, на следующий день хотел. Приехал, звал, час ходил по лесу, кричал. Потом стемнело. Галя дома орала про ипотеку, что я никчемный. Я сам не понимал, что делаю. А потом она ушла, и в квартире стало так тихо… Я каждую ночь слышу, как он скребется в дверь.
– Вот ты и слышишь, – негромко сказал Семён Игнатьевич. – Только поздно слышишь.
– Но он же жив! – Игорь вскочил. – Я могу все исправить. Я не прошу меня простить. Я просто…
Он осекся. В дверях кухни стоял рыжий пес.
Трамвай не лаял и не рычал. Он стоял и смотрел на Игоря долгим взглядом, в котором не было ни злости, ни радости. Только усталость. Такая усталость, будто пес прожил не восемь месяцев, а целых восемь лет.
Потом он повернулся, прошел на подстилку, лег и положил морду на лапы.
Подстилка
– Барон, – севшим голосом позвал Игорь. – Барон, мальчик. Узнаешь меня?
Пес не шелохнулся.
– Это Трамвай, – сказал старик. – А Барона ты потерял.
Игорь опустился на колени. Неловко, будто ноги подвели. Протянул руку.
– Барон, ко мне! Ну! Ко мне, слышишь?
Это была та самая команда. Команда, которую пес знал с трех месяцев, которую выполнял, даже когда спал, даже когда болел. Тело Трамвая дрогнуло. Лапа мелко задергалась. На долю секунды показалось, что он встанет и пойдет: дрессировка сильнее обиды.
Но он остался лежать.
Старик отставил стакан.
– Игорь, тебе пора. И я бы посоветовал сходить к врачу. Сердце проверить.
– А что с моим сердцем?
Семён Игнатьевич посмотрел на него без злобы и без жалости. Спокойно, как смотрел когда-то из кабины на человека, который вышел на рельсы.
– Мне кажется, его нет.
Дверь
Игорь ушел. Дверь хлопнула, но не зло, а как-то виновато.
Семён Игнатьевич долго стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом вернулся на кухню, сел и вдруг почувствовал, как сильно устал. Как будто целый день вел вагон по скользким рельсам, а сейчас добрался до депо.
Он не знал, прав ли. Может, надо было отдать? Девочка, шесть лет, хочет собаку. Хорошая, наверное, девочка.
Что-то мягкое ткнулось в колено.
Трамвай стоял рядом и смотрел снизу вверх. Глаза у него были темные, влажные. Он ничего не просил. Просто пришел.
– Ну чего ты, Трамвайчик, – прошептал Семён Игнатьевич.
И заметил, что пес дрожит. Мелкой дрожью, как тогда в сугробе. Только теперь не от холода, а от страха. Эта дрожь страшнее мороза: пес боялся, что его заберут.
– Дурак ты, – сказал Семён Игнатьевич, и у него самого защипало в носу. – Дурак ты рыжий. Кто тебя заберет? Я им так и сказал: не отдам. Слышишь? Сорок лет людей возил, а в жизни у меня больше никого нет, кроме тебя. Не отдам.
Он опустился на пол, на линолеум, и обнял пса обеими руками.
Они сидели долго. За окном шумел ветер, и старый тополь тихонько скребся веткой в стекло.
Воскресенье
В воскресенье позвонил сын.
– Привет, пап. Как ты? Ничего нового?
– Ничего, – ответил Семён Игнатьевич и глянул на часы. Пять минут, как обычно. – Хотя нет. Есть новость.
– Какая?
– У меня теперь собака.
В трубке повисла пауза.
– Пап, ты же говорил, что терпеть не можешь собак.
– Мало ли что я говорил.
– И как он? Не мешает?
Семён Игнатьевич покосился на рыжий хвост, торчащий из-под стола. Хвост выстукивал по полу что-то веселое и маршевое, как оркестр на параде.
– Гулять заставляет. Три раза в день. Бегом. Представляешь?
– Это же хорошо, пап.
– Не знаю, хорошо или нет. Ты вот что, сынок. Приезжай летом. Познакомлю. Рассаду мою посмотришь. Базилик у меня, знаешь, вымахал.
– Какой базилик? – растерялся сын.
– Обыкновенный. Зеленый. Приезжай.
Они проговорили не пять минут, а целый час. Когда Семён Игнатьевич положил трубку, часы показывали половину второго, а чай давно остыл.
Он встал, подошел к окну, открыл форточку. В комнату пахнуло сырой землей и первой травой.
– Ну что, Трамвай? Пойдем гулять?
Пес давно стоял у двери. Он был готов.
Лампочка
Вечером Семён Игнатьевич вкручивал в подъезде новую лампочку.
Стоял на шаткой табуретке, держал ее двумя пальцами, как драгоценность. Трамвай сидел внизу и, задрав морду, следил за каждым его движением. Не из любопытства. Из контроля.
– Не смотри так, не уроню, – ворчал старик. – Не первый год за рулем.
Лампочка вспыхнула. Желтый свет разлился по облупленным стенам, по ржавым почтовым ящикам, по коричневой двери.
Трамвай первым вошел в тепло. Оглянулся: идет ли хозяин.
– Иду, иду, – буркнул Семён Игнатьевич.
В квартире пахло лавандой и рассадой. На кухне тихо бормотало радио. Старик поставил чайник и открыл шкафчик. Новая пачка заварки, большая, стояла на самом виду. Рядом лежала кость: та самая, огромная, купленная тайком. Теперь он ее больше не прятал.
Он заварил чай, налил в стакан, сел у окна.
Трамвай лег на подстилку, вздохнул, положил морду на лапы и закрыл глаза. Лапы у него больше не мерзли.
За окном шумел апрельский дождь. Где-то далеко прогрохотал трамвай, последний на сегодня. Семён Игнатьевич прислушался и тихо улыбнулся.
– Слышишь, Трамвай? Наш идет.
Пес не открыл глаз. Только хвост шевельнулся: раз, другой, третий. Мол «Слышу-слышу».
Прошло несколько месяцев.
Барон жил теперь на втором этаже, в квартире, где пахло лавандой, старыми книгами и крепким чаем. Кончики ушей он потерял, как предсказывала Анна Сергеевна, и теперь они стали закругленные, будто кто-то подгрыз. Две задние лапы все еще ныли в сырую погоду, но он привык.
За эти месяцы он узнал много нового.
Что на кухне у хозяина стоит радио, которое тот включает, когда ему тоскливо, хотя ни за что в этом не признается. Что чай он пьет из стакана в железном подстаканнике, с красной звездой, который достал из шкафа и до блеска начистил. Что пьет много, долго, медленно, как будто куда-то едет.
Теперь у него был новый хозяин. Человек немолодой, с ревматизмом и бурчанием. В собачьей инструкции, которую передают друг другу щенки, сказано: хозяина нужно выводить на прогулку трижды в день.
И еще: чтобы он не залипал перед телевизором, его нужно тренировать бегом.
Тренировка
Барон взялся за дело всерьез. Каждое утро в шесть тридцать он подходил к кровати и клал морду на одеяло. Семён Игнатьевич сначала отмахивался: «Отстань, лиходей». Потом бурчал: «Ну куда в такую рань». Потом садился, шарил ногами по полу и ворчал:
– Вымахал на мою голову. Чаю бы по-человечески выпить.
Но вставал. И Барон тянул его по двору, по набережной, мимо пекарни, а хозяин сперва плелся, потом шагал, а недели через три вдруг заметил, что спина у него больше не болит.
Он промолчал. Только однажды купил в мясной лавке огромную кость и принес домой завернутой в газету, как краденую.
Зима ушла рано, будто чего-то стеснялась. Под окнами зазвенели ручьи, тополь у подъезда выбросил сережки, а на подоконнике Семёна Игнатьевича в ящиках из-под молока проклюнулась рассада.
Он растил помидоры, перец и базилик. Сам не знал, зачем базилик: никогда его не ел. Просто пахло приятно.
– Ты, Помидорыч, расти давай, нечего тут, – разговаривал он с рассадой. Заметив, что Барон смотрит, он добавлял сердито: – А ты чего? Я с тобой не разговариваю. Нет, не разговариваю.
А сам оглядывался. И пес вилял хвостом.
Трамвай
Имя пришло само.
Как-то вечером Семён Игнатьевич сидел у окна, и рыжий пес устроился у его ног. Хозяин вздохнул, погладил его по закругленному уху и вдруг сказал:
– Эх ты, Трамвай мой. Попал под колеса, а выжил.
Слово «Барон» принадлежало прежней жизни, которая осталась в лесу. А это, новое, шло ему, как шла бы новая шерсть на старое тело.
Через месяц, когда во дворе кто-нибудь кричал: «Барон, Барон!», рыжий пес даже ухом не вел. Он знал, кто он теперь.
Трамвай.
В депо
В конце марта Семён Игнатьевич вдруг заявил:
– Одевайся, Трамвай. Поедем в одно место.
Они ехали на автобусе, потом шли пешком. Вышли на окраину, к бывшему трамвайному парку. Ворота ржавели, на кирпичных стенах цвела плесень, а во дворе стояли три старых вагона, красно-желтые, облезлые, с выбитыми стеклами.
– Вот, – сказал Семён Игнатьевич. – Здесь я сорок лет проработал.
Он положил ладонь на холодный бок вагона. Постоял. Потом, к собственному смущению, залез по ступенькам и вошел внутрь. Трамвай, не раздумывая, поскакал следом, цокая когтями по железному полу.
Внутри пахло ржавчиной, пылью и старой кожей. Сиденья потрескались, на окнах висели клочья паутины. Семён Игнатьевич прошел в кабину, сел на водительское кресло и положил руки на рычаги.
Секунду он сидел с закрытыми глазами. Потом потянул за шнур.
Звонок дзынькнул. Тонко, чисто, так, будто его вчера смазали.
Трамвай поднял голову. Уши, обкорнанные морозом, вздрогнули. Он подошел к хозяину, положил морду ему на колено и негромко вздохнул.
– Слышишь? – спросил Семён Игнатьевич. – Сорок лет этот звонок слушал. И ни одна собака мне не сказала: «Молодец, Семён». А ты вот пришел.
Он говорил, а у самого дрожали губы.
– Ты не думай. Я не плачу. Это от ветра.
Ветра в кабине не было, но Трамвай деликатно сделал вид, что поверил.
Бывший хозяин
В конце апреля, вечером, в дверь постучали.
Стук был робкий, нерешительный. Так стучит человек, который до последней секунды надеется, что ему не откроют. Трамвай поднял голову. Втянул воздух. Шерсть на загривке встала дыбом.
Семён Игнатьевич открыл.
На пороге переминался высокий сутулый мужчина лет тридцати пяти, с серым лицом и красными глазами. В руках он мял вязаную шапку.
– Семён Игнатьевич, здравствуйте. Это Игорь. Можно?
– Заходи. Только тихо. Собака у меня.
– Я знаю. Я потому и пришел.
Игорь шагнул в прихожую и тут же замер.
– Ботинки сними, – сухо сказал Семён Игнатьевич. – Полы мыты.
На кухне Игорь сел на краешек стула, положил шапку на колени и некоторое время молчал. Видно было: речь он репетировал, да вся вылетела.
– Я сейчас живу с женщиной, – начал он наконец. – Хорошая. У нее дочка, Алиса, шесть лет. Все просит собаку. Каждый вечер: «Дядя Игорь, купите собачку». Я смотрю на нее и… В общем. Давайте я Барона заберу. Простите, что так вышло. Сколько вам за лечение?
Семён Игнатьевич налил себе чаю. Не спеша, с расстановкой. Поставил чайник на место.
– Игорь, я тебя не понимаю.
– Так получилось. Я мало зарабатывал, и…
– Собаке без разницы, сколько ты зарабатываешь, – тихо сказал Семён Игнатьевич. – Барон в лесу потерялся. Ты сам так сказал.
Прорвало
Игорь побледнел и вдруг заговорил быстро, с придыханием, как будто прорвало плотину:
– Я хотел вернуться! Честное слово, на следующий день хотел. Приехал, звал, час ходил по лесу, кричал. Потом стемнело. Галя дома орала про ипотеку, что я никчемный. Я сам не понимал, что делаю. А потом она ушла, и в квартире стало так тихо… Я каждую ночь слышу, как он скребется в дверь.
– Вот ты и слышишь, – негромко сказал Семён Игнатьевич. – Только поздно слышишь.
– Но он же жив! – Игорь вскочил. – Я могу все исправить. Я не прошу меня простить. Я просто…
Он осекся. В дверях кухни стоял рыжий пес.
Трамвай не лаял и не рычал. Он стоял и смотрел на Игоря долгим взглядом, в котором не было ни злости, ни радости. Только усталость. Такая усталость, будто пес прожил не восемь месяцев, а целых восемь лет.
Потом он повернулся, прошел на подстилку, лег и положил морду на лапы.
Подстилка
– Барон, – севшим голосом позвал Игорь. – Барон, мальчик. Узнаешь меня?
Пес не шелохнулся.
– Это Трамвай, – сказал старик. – А Барона ты потерял.
Игорь опустился на колени. Неловко, будто ноги подвели. Протянул руку.
– Барон, ко мне! Ну! Ко мне, слышишь?
Это была та самая команда. Команда, которую пес знал с трех месяцев, которую выполнял, даже когда спал, даже когда болел. Тело Трамвая дрогнуло. Лапа мелко задергалась. На долю секунды показалось, что он встанет и пойдет: дрессировка сильнее обиды.
Но он остался лежать.
Старик отставил стакан.
– Игорь, тебе пора. И я бы посоветовал сходить к врачу. Сердце проверить.
– А что с моим сердцем?
Семён Игнатьевич посмотрел на него без злобы и без жалости. Спокойно, как смотрел когда-то из кабины на человека, который вышел на рельсы.
– Мне кажется, его нет.
Дверь
Игорь ушел. Дверь хлопнула, но не зло, а как-то виновато.
Семён Игнатьевич долго стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом вернулся на кухню, сел и вдруг почувствовал, как сильно устал. Как будто целый день вел вагон по скользким рельсам, а сейчас добрался до депо.
Он не знал, прав ли. Может, надо было отдать? Девочка, шесть лет, хочет собаку. Хорошая, наверное, девочка.
Что-то мягкое ткнулось в колено.
Трамвай стоял рядом и смотрел снизу вверх. Глаза у него были темные, влажные. Он ничего не просил. Просто пришел.
– Ну чего ты, Трамвайчик, – прошептал Семён Игнатьевич.
И заметил, что пес дрожит. Мелкой дрожью, как тогда в сугробе. Только теперь не от холода, а от страха. Эта дрожь страшнее мороза: пес боялся, что его заберут.
– Дурак ты, – сказал Семён Игнатьевич, и у него самого защипало в носу. – Дурак ты рыжий. Кто тебя заберет? Я им так и сказал: не отдам. Слышишь? Сорок лет людей возил, а в жизни у меня больше никого нет, кроме тебя. Не отдам.
Он опустился на пол, на линолеум, и обнял пса обеими руками.
Они сидели долго. За окном шумел ветер, и старый тополь тихонько скребся веткой в стекло.
Воскресенье
В воскресенье позвонил сын.
– Привет, пап. Как ты? Ничего нового?
– Ничего, – ответил Семён Игнатьевич и глянул на часы. Пять минут, как обычно. – Хотя нет. Есть новость.
– Какая?
– У меня теперь собака.
В трубке повисла пауза.
– Пап, ты же говорил, что терпеть не можешь собак.
– Мало ли что я говорил.
– И как он? Не мешает?
Семён Игнатьевич покосился на рыжий хвост, торчащий из-под стола. Хвост выстукивал по полу что-то веселое и маршевое, как оркестр на параде.
– Гулять заставляет. Три раза в день. Бегом. Представляешь?
– Это же хорошо, пап.
– Не знаю, хорошо или нет. Ты вот что, сынок. Приезжай летом. Познакомлю. Рассаду мою посмотришь. Базилик у меня, знаешь, вымахал.
– Какой базилик? – растерялся сын.
– Обыкновенный. Зеленый. Приезжай.
Они проговорили не пять минут, а целый час. Когда Семён Игнатьевич положил трубку, часы показывали половину второго, а чай давно остыл.
Он встал, подошел к окну, открыл форточку. В комнату пахнуло сырой землей и первой травой.
– Ну что, Трамвай? Пойдем гулять?
Пес давно стоял у двери. Он был готов.
Лампочка
Вечером Семён Игнатьевич вкручивал в подъезде новую лампочку.
Стоял на шаткой табуретке, держал ее двумя пальцами, как драгоценность. Трамвай сидел внизу и, задрав морду, следил за каждым его движением. Не из любопытства. Из контроля.
– Не смотри так, не уроню, – ворчал старик. – Не первый год за рулем.
Лампочка вспыхнула. Желтый свет разлился по облупленным стенам, по ржавым почтовым ящикам, по коричневой двери.
Трамвай первым вошел в тепло. Оглянулся: идет ли хозяин.
– Иду, иду, – буркнул Семён Игнатьевич.
В квартире пахло лавандой и рассадой. На кухне тихо бормотало радио. Старик поставил чайник и открыл шкафчик. Новая пачка заварки, большая, стояла на самом виду. Рядом лежала кость: та самая, огромная, купленная тайком. Теперь он ее больше не прятал.
Он заварил чай, налил в стакан, сел у окна.
Трамвай лег на подстилку, вздохнул, положил морду на лапы и закрыл глаза. Лапы у него больше не мерзли.
За окном шумел апрельский дождь. Где-то далеко прогрохотал трамвай, последний на сегодня. Семён Игнатьевич прислушался и тихо улыбнулся.
– Слышишь, Трамвай? Наш идет.
Пес не открыл глаз. Только хвост шевельнулся: раз, другой, третий. Мол «Слышу-слышу».
Имя пришло само.
Как-то вечером Семён Игнатьевич сидел у окна, и рыжий пес устроился у его ног. Хозяин вздохнул, погладил его по закругленному уху и вдруг сказал:
– Эх ты, Трамвай мой. Попал под колеса, а выжил.
Слово «Барон» принадлежало прежней жизни, которая осталась в лесу. А это, новое, шло ему, как шла бы новая шерсть на старое тело.
Через месяц, когда во дворе кто-нибудь кричал: «Барон, Барон!», рыжий пес даже ухом не вел. Он знал, кто он теперь.
Трамвай.
В депо
В конце марта Семён Игнатьевич вдруг заявил:
– Одевайся, Трамвай. Поедем в одно место.
Они ехали на автобусе, потом шли пешком. Вышли на окраину, к бывшему трамвайному парку. Ворота ржавели, на кирпичных стенах цвела плесень, а во дворе стояли три старых вагона, красно-желтые, облезлые, с выбитыми стеклами.
– Вот, – сказал Семён Игнатьевич. – Здесь я сорок лет проработал.
Он положил ладонь на холодный бок вагона. Постоял. Потом, к собственному смущению, залез по ступенькам и вошел внутрь. Трамвай, не раздумывая, поскакал следом, цокая когтями по железному полу.
Внутри пахло ржавчиной, пылью и старой кожей. Сиденья потрескались, на окнах висели клочья паутины. Семён Игнатьевич прошел в кабину, сел на водительское кресло и положил руки на рычаги.
Секунду он сидел с закрытыми глазами. Потом потянул за шнур.
Звонок дзынькнул. Тонко, чисто, так, будто его вчера смазали.
Трамвай поднял голову. Уши, обкорнанные морозом, вздрогнули. Он подошел к хозяину, положил морду ему на колено и негромко вздохнул.
– Слышишь? – спросил Семён Игнатьевич. – Сорок лет этот звонок слушал. И ни одна собака мне не сказала: «Молодец, Семён». А ты вот пришел.
Он говорил, а у самого дрожали губы.
– Ты не думай. Я не плачу. Это от ветра.
Ветра в кабине не было, но Трамвай деликатно сделал вид, что поверил.
Бывший хозяин
В конце апреля, вечером, в дверь постучали.
Стук был робкий, нерешительный. Так стучит человек, который до последней секунды надеется, что ему не откроют. Трамвай поднял голову. Втянул воздух. Шерсть на загривке встала дыбом.
Семён Игнатьевич открыл.
На пороге переминался высокий сутулый мужчина лет тридцати пяти, с серым лицом и красными глазами. В руках он мял вязаную шапку.
– Семён Игнатьевич, здравствуйте. Это Игорь. Можно?
– Заходи. Только тихо. Собака у меня.
– Я знаю. Я потому и пришел.
Игорь шагнул в прихожую и тут же замер.
– Ботинки сними, – сухо сказал Семён Игнатьевич. – Полы мыты.
На кухне Игорь сел на краешек стула, положил шапку на колени и некоторое время молчал. Видно было: речь он репетировал, да вся вылетела.
– Я сейчас живу с женщиной, – начал он наконец. – Хорошая. У нее дочка, Алиса, шесть лет. Все просит собаку. Каждый вечер: «Дядя Игорь, купите собачку». Я смотрю на нее и… В общем. Давайте я Барона заберу. Простите, что так вышло. Сколько вам за лечение?
Семён Игнатьевич налил себе чаю. Не спеша, с расстановкой. Поставил чайник на место.
– Игорь, я тебя не понимаю.
– Так получилось. Я мало зарабатывал, и…
– Собаке без разницы, сколько ты зарабатываешь, – тихо сказал Семён Игнатьевич. – Барон в лесу потерялся. Ты сам так сказал.
Прорвало
Игорь побледнел и вдруг заговорил быстро, с придыханием, как будто прорвало плотину:
– Я хотел вернуться! Честное слово, на следующий день хотел. Приехал, звал, час ходил по лесу, кричал. Потом стемнело. Галя дома орала про ипотеку, что я никчемный. Я сам не понимал, что делаю. А потом она ушла, и в квартире стало так тихо… Я каждую ночь слышу, как он скребется в дверь.
– Вот ты и слышишь, – негромко сказал Семён Игнатьевич. – Только поздно слышишь.
– Но он же жив! – Игорь вскочил. – Я могу все исправить. Я не прошу меня простить. Я просто…
Он осекся. В дверях кухни стоял рыжий пес.
Трамвай не лаял и не рычал. Он стоял и смотрел на Игоря долгим взглядом, в котором не было ни злости, ни радости. Только усталость. Такая усталость, будто пес прожил не восемь месяцев, а целых восемь лет.
Потом он повернулся, прошел на подстилку, лег и положил морду на лапы.
Подстилка
– Барон, – севшим голосом позвал Игорь. – Барон, мальчик. Узнаешь меня?
Пес не шелохнулся.
– Это Трамвай, – сказал старик. – А Барона ты потерял.
Игорь опустился на колени. Неловко, будто ноги подвели. Протянул руку.
– Барон, ко мне! Ну! Ко мне, слышишь?
Это была та самая команда. Команда, которую пес знал с трех месяцев, которую выполнял, даже когда спал, даже когда болел. Тело Трамвая дрогнуло. Лапа мелко задергалась. На долю секунды показалось, что он встанет и пойдет: дрессировка сильнее обиды.
Но он остался лежать.
Старик отставил стакан.
– Игорь, тебе пора. И я бы посоветовал сходить к врачу. Сердце проверить.
– А что с моим сердцем?
Семён Игнатьевич посмотрел на него без злобы и без жалости. Спокойно, как смотрел когда-то из кабины на человека, который вышел на рельсы.
– Мне кажется, его нет.
Дверь
Игорь ушел. Дверь хлопнула, но не зло, а как-то виновато.
Семён Игнатьевич долго стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом вернулся на кухню, сел и вдруг почувствовал, как сильно устал. Как будто целый день вел вагон по скользким рельсам, а сейчас добрался до депо.
Он не знал, прав ли. Может, надо было отдать? Девочка, шесть лет, хочет собаку. Хорошая, наверное, девочка.
Что-то мягкое ткнулось в колено.
Трамвай стоял рядом и смотрел снизу вверх. Глаза у него были темные, влажные. Он ничего не просил. Просто пришел.
– Ну чего ты, Трамвайчик, – прошептал Семён Игнатьевич.
И заметил, что пес дрожит. Мелкой дрожью, как тогда в сугробе. Только теперь не от холода, а от страха. Эта дрожь страшнее мороза: пес боялся, что его заберут.
– Дурак ты, – сказал Семён Игнатьевич, и у него самого защипало в носу. – Дурак ты рыжий. Кто тебя заберет? Я им так и сказал: не отдам. Слышишь? Сорок лет людей возил, а в жизни у меня больше никого нет, кроме тебя. Не отдам.
Он опустился на пол, на линолеум, и обнял пса обеими руками.
Они сидели долго. За окном шумел ветер, и старый тополь тихонько скребся веткой в стекло.
Воскресенье
В воскресенье позвонил сын.
– Привет, пап. Как ты? Ничего нового?
– Ничего, – ответил Семён Игнатьевич и глянул на часы. Пять минут, как обычно. – Хотя нет. Есть новость.
– Какая?
– У меня теперь собака.
В трубке повисла пауза.
– Пап, ты же говорил, что терпеть не можешь собак.
– Мало ли что я говорил.
– И как он? Не мешает?
Семён Игнатьевич покосился на рыжий хвост, торчащий из-под стола. Хвост выстукивал по полу что-то веселое и маршевое, как оркестр на параде.
– Гулять заставляет. Три раза в день. Бегом. Представляешь?
– Это же хорошо, пап.
– Не знаю, хорошо или нет. Ты вот что, сынок. Приезжай летом. Познакомлю. Рассаду мою посмотришь. Базилик у меня, знаешь, вымахал.
– Какой базилик? – растерялся сын.
– Обыкновенный. Зеленый. Приезжай.
Они проговорили не пять минут, а целый час. Когда Семён Игнатьевич положил трубку, часы показывали половину второго, а чай давно остыл.
Он встал, подошел к окну, открыл форточку. В комнату пахнуло сырой землей и первой травой.
– Ну что, Трамвай? Пойдем гулять?
Пес давно стоял у двери. Он был готов.
Лампочка
Вечером Семён Игнатьевич вкручивал в подъезде новую лампочку.
Стоял на шаткой табуретке, держал ее двумя пальцами, как драгоценность. Трамвай сидел внизу и, задрав морду, следил за каждым его движением. Не из любопытства. Из контроля.
– Не смотри так, не уроню, – ворчал старик. – Не первый год за рулем.
Лампочка вспыхнула. Желтый свет разлился по облупленным стенам, по ржавым почтовым ящикам, по коричневой двери.
Трамвай первым вошел в тепло. Оглянулся: идет ли хозяин.
– Иду, иду, – буркнул Семён Игнатьевич.
В квартире пахло лавандой и рассадой. На кухне тихо бормотало радио. Старик поставил чайник и открыл шкафчик. Новая пачка заварки, большая, стояла на самом виду. Рядом лежала кость: та самая, огромная, купленная тайком. Теперь он ее больше не прятал.
Он заварил чай, налил в стакан, сел у окна.
Трамвай лег на подстилку, вздохнул, положил морду на лапы и закрыл глаза. Лапы у него больше не мерзли.
За окном шумел апрельский дождь. Где-то далеко прогрохотал трамвай, последний на сегодня. Семён Игнатьевич прислушался и тихо улыбнулся.
– Слышишь, Трамвай? Наш идет.
Пес не открыл глаз. Только хвост шевельнулся: раз, другой, третий. Мол «Слышу-слышу».
В конце апреля, вечером, в дверь постучали.
Стук был робкий, нерешительный. Так стучит человек, который до последней секунды надеется, что ему не откроют. Трамвай поднял голову. Втянул воздух. Шерсть на загривке встала дыбом.
Семён Игнатьевич открыл.
На пороге переминался высокий сутулый мужчина лет тридцати пяти, с серым лицом и красными глазами. В руках он мял вязаную шапку.
– Семён Игнатьевич, здравствуйте. Это Игорь. Можно?
– Заходи. Только тихо. Собака у меня.
– Я знаю. Я потому и пришел.
Игорь шагнул в прихожую и тут же замер.
– Ботинки сними, – сухо сказал Семён Игнатьевич. – Полы мыты.
На кухне Игорь сел на краешек стула, положил шапку на колени и некоторое время молчал. Видно было: речь он репетировал, да вся вылетела.
– Я сейчас живу с женщиной, – начал он наконец. – Хорошая. У нее дочка, Алиса, шесть лет. Все просит собаку. Каждый вечер: «Дядя Игорь, купите собачку». Я смотрю на нее и… В общем. Давайте я Барона заберу. Простите, что так вышло. Сколько вам за лечение?
Семён Игнатьевич налил себе чаю. Не спеша, с расстановкой. Поставил чайник на место.
– Игорь, я тебя не понимаю.
– Так получилось. Я мало зарабатывал, и…
– Собаке без разницы, сколько ты зарабатываешь, – тихо сказал Семён Игнатьевич. – Барон в лесу потерялся. Ты сам так сказал.
Прорвало
Игорь побледнел и вдруг заговорил быстро, с придыханием, как будто прорвало плотину:
– Я хотел вернуться! Честное слово, на следующий день хотел. Приехал, звал, час ходил по лесу, кричал. Потом стемнело. Галя дома орала про ипотеку, что я никчемный. Я сам не понимал, что делаю. А потом она ушла, и в квартире стало так тихо… Я каждую ночь слышу, как он скребется в дверь.
– Вот ты и слышишь, – негромко сказал Семён Игнатьевич. – Только поздно слышишь.
– Но он же жив! – Игорь вскочил. – Я могу все исправить. Я не прошу меня простить. Я просто…
Он осекся. В дверях кухни стоял рыжий пес.
Трамвай не лаял и не рычал. Он стоял и смотрел на Игоря долгим взглядом, в котором не было ни злости, ни радости. Только усталость. Такая усталость, будто пес прожил не восемь месяцев, а целых восемь лет.
Потом он повернулся, прошел на подстилку, лег и положил морду на лапы.
Подстилка
– Барон, – севшим голосом позвал Игорь. – Барон, мальчик. Узнаешь меня?
Пес не шелохнулся.
– Это Трамвай, – сказал старик. – А Барона ты потерял.
Игорь опустился на колени. Неловко, будто ноги подвели. Протянул руку.
– Барон, ко мне! Ну! Ко мне, слышишь?
Это была та самая команда. Команда, которую пес знал с трех месяцев, которую выполнял, даже когда спал, даже когда болел. Тело Трамвая дрогнуло. Лапа мелко задергалась. На долю секунды показалось, что он встанет и пойдет: дрессировка сильнее обиды.
Но он остался лежать.
Старик отставил стакан.
– Игорь, тебе пора. И я бы посоветовал сходить к врачу. Сердце проверить.
– А что с моим сердцем?
Семён Игнатьевич посмотрел на него без злобы и без жалости. Спокойно, как смотрел когда-то из кабины на человека, который вышел на рельсы.
– Мне кажется, его нет.
Дверь
Игорь ушел. Дверь хлопнула, но не зло, а как-то виновато.
Семён Игнатьевич долго стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом вернулся на кухню, сел и вдруг почувствовал, как сильно устал. Как будто целый день вел вагон по скользким рельсам, а сейчас добрался до депо.
Он не знал, прав ли. Может, надо было отдать? Девочка, шесть лет, хочет собаку. Хорошая, наверное, девочка.
Что-то мягкое ткнулось в колено.
Трамвай стоял рядом и смотрел снизу вверх. Глаза у него были темные, влажные. Он ничего не просил. Просто пришел.
– Ну чего ты, Трамвайчик, – прошептал Семён Игнатьевич.
И заметил, что пес дрожит. Мелкой дрожью, как тогда в сугробе. Только теперь не от холода, а от страха. Эта дрожь страшнее мороза: пес боялся, что его заберут.
– Дурак ты, – сказал Семён Игнатьевич, и у него самого защипало в носу. – Дурак ты рыжий. Кто тебя заберет? Я им так и сказал: не отдам. Слышишь? Сорок лет людей возил, а в жизни у меня больше никого нет, кроме тебя. Не отдам.
Он опустился на пол, на линолеум, и обнял пса обеими руками.
Они сидели долго. За окном шумел ветер, и старый тополь тихонько скребся веткой в стекло.
Воскресенье
В воскресенье позвонил сын.
– Привет, пап. Как ты? Ничего нового?
– Ничего, – ответил Семён Игнатьевич и глянул на часы. Пять минут, как обычно. – Хотя нет. Есть новость.
– Какая?
– У меня теперь собака.
В трубке повисла пауза.
– Пап, ты же говорил, что терпеть не можешь собак.
– Мало ли что я говорил.
– И как он? Не мешает?
Семён Игнатьевич покосился на рыжий хвост, торчащий из-под стола. Хвост выстукивал по полу что-то веселое и маршевое, как оркестр на параде.
– Гулять заставляет. Три раза в день. Бегом. Представляешь?
– Это же хорошо, пап.
– Не знаю, хорошо или нет. Ты вот что, сынок. Приезжай летом. Познакомлю. Рассаду мою посмотришь. Базилик у меня, знаешь, вымахал.
– Какой базилик? – растерялся сын.
– Обыкновенный. Зеленый. Приезжай.
Они проговорили не пять минут, а целый час. Когда Семён Игнатьевич положил трубку, часы показывали половину второго, а чай давно остыл.
Он встал, подошел к окну, открыл форточку. В комнату пахнуло сырой землей и первой травой.
– Ну что, Трамвай? Пойдем гулять?
Пес давно стоял у двери. Он был готов.
Лампочка
Вечером Семён Игнатьевич вкручивал в подъезде новую лампочку.
Стоял на шаткой табуретке, держал ее двумя пальцами, как драгоценность. Трамвай сидел внизу и, задрав морду, следил за каждым его движением. Не из любопытства. Из контроля.
– Не смотри так, не уроню, – ворчал старик. – Не первый год за рулем.
Лампочка вспыхнула. Желтый свет разлился по облупленным стенам, по ржавым почтовым ящикам, по коричневой двери.
Трамвай первым вошел в тепло. Оглянулся: идет ли хозяин.
– Иду, иду, – буркнул Семён Игнатьевич.
В квартире пахло лавандой и рассадой. На кухне тихо бормотало радио. Старик поставил чайник и открыл шкафчик. Новая пачка заварки, большая, стояла на самом виду. Рядом лежала кость: та самая, огромная, купленная тайком. Теперь он ее больше не прятал.
Он заварил чай, налил в стакан, сел у окна.
Трамвай лег на подстилку, вздохнул, положил морду на лапы и закрыл глаза. Лапы у него больше не мерзли.
За окном шумел апрельский дождь. Где-то далеко прогрохотал трамвай, последний на сегодня. Семён Игнатьевич прислушался и тихо улыбнулся.
– Слышишь, Трамвай? Наш идет.
Пес не открыл глаз. Только хвост шевельнулся: раз, другой, третий. Мол «Слышу-слышу».
– Барон, – севшим голосом позвал Игорь. – Барон, мальчик. Узнаешь меня?
Пес не шелохнулся.
– Это Трамвай, – сказал старик. – А Барона ты потерял.
Игорь опустился на колени. Неловко, будто ноги подвели. Протянул руку.
– Барон, ко мне! Ну! Ко мне, слышишь?
Это была та самая команда. Команда, которую пес знал с трех месяцев, которую выполнял, даже когда спал, даже когда болел. Тело Трамвая дрогнуло. Лапа мелко задергалась. На долю секунды показалось, что он встанет и пойдет: дрессировка сильнее обиды.
Но он остался лежать.
Старик отставил стакан.
– Игорь, тебе пора. И я бы посоветовал сходить к врачу. Сердце проверить.
– А что с моим сердцем?
Семён Игнатьевич посмотрел на него без злобы и без жалости. Спокойно, как смотрел когда-то из кабины на человека, который вышел на рельсы.
– Мне кажется, его нет.
Дверь
Игорь ушел. Дверь хлопнула, но не зло, а как-то виновато.
Семён Игнатьевич долго стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом вернулся на кухню, сел и вдруг почувствовал, как сильно устал. Как будто целый день вел вагон по скользким рельсам, а сейчас добрался до депо.
Он не знал, прав ли. Может, надо было отдать? Девочка, шесть лет, хочет собаку. Хорошая, наверное, девочка.
Что-то мягкое ткнулось в колено.
Трамвай стоял рядом и смотрел снизу вверх. Глаза у него были темные, влажные. Он ничего не просил. Просто пришел.
– Ну чего ты, Трамвайчик, – прошептал Семён Игнатьевич.
И заметил, что пес дрожит. Мелкой дрожью, как тогда в сугробе. Только теперь не от холода, а от страха. Эта дрожь страшнее мороза: пес боялся, что его заберут.
– Дурак ты, – сказал Семён Игнатьевич, и у него самого защипало в носу. – Дурак ты рыжий. Кто тебя заберет? Я им так и сказал: не отдам. Слышишь? Сорок лет людей возил, а в жизни у меня больше никого нет, кроме тебя. Не отдам.
Он опустился на пол, на линолеум, и обнял пса обеими руками.
Они сидели долго. За окном шумел ветер, и старый тополь тихонько скребся веткой в стекло.
Воскресенье
В воскресенье позвонил сын.
– Привет, пап. Как ты? Ничего нового?
– Ничего, – ответил Семён Игнатьевич и глянул на часы. Пять минут, как обычно. – Хотя нет. Есть новость.
– Какая?
– У меня теперь собака.
В трубке повисла пауза.
– Пап, ты же говорил, что терпеть не можешь собак.
– Мало ли что я говорил.
– И как он? Не мешает?
Семён Игнатьевич покосился на рыжий хвост, торчащий из-под стола. Хвост выстукивал по полу что-то веселое и маршевое, как оркестр на параде.
– Гулять заставляет. Три раза в день. Бегом. Представляешь?
– Это же хорошо, пап.
– Не знаю, хорошо или нет. Ты вот что, сынок. Приезжай летом. Познакомлю. Рассаду мою посмотришь. Базилик у меня, знаешь, вымахал.
– Какой базилик? – растерялся сын.
– Обыкновенный. Зеленый. Приезжай.
Они проговорили не пять минут, а целый час. Когда Семён Игнатьевич положил трубку, часы показывали половину второго, а чай давно остыл.
Он встал, подошел к окну, открыл форточку. В комнату пахнуло сырой землей и первой травой.
– Ну что, Трамвай? Пойдем гулять?
Пес давно стоял у двери. Он был готов.
Лампочка
Вечером Семён Игнатьевич вкручивал в подъезде новую лампочку.
Стоял на шаткой табуретке, держал ее двумя пальцами, как драгоценность. Трамвай сидел внизу и, задрав морду, следил за каждым его движением. Не из любопытства. Из контроля.
– Не смотри так, не уроню, – ворчал старик. – Не первый год за рулем.
Лампочка вспыхнула. Желтый свет разлился по облупленным стенам, по ржавым почтовым ящикам, по коричневой двери.
Трамвай первым вошел в тепло. Оглянулся: идет ли хозяин.
– Иду, иду, – буркнул Семён Игнатьевич.
В квартире пахло лавандой и рассадой. На кухне тихо бормотало радио. Старик поставил чайник и открыл шкафчик. Новая пачка заварки, большая, стояла на самом виду. Рядом лежала кость: та самая, огромная, купленная тайком. Теперь он ее больше не прятал.
Он заварил чай, налил в стакан, сел у окна.
Трамвай лег на подстилку, вздохнул, положил морду на лапы и закрыл глаза. Лапы у него больше не мерзли.
За окном шумел апрельский дождь. Где-то далеко прогрохотал трамвай, последний на сегодня. Семён Игнатьевич прислушался и тихо улыбнулся.
– Слышишь, Трамвай? Наш идет.
Пес не открыл глаз. Только хвост шевельнулся: раз, другой, третий. Мол «Слышу-слышу».
В воскресенье позвонил сын.
– Привет, пап. Как ты? Ничего нового?
– Ничего, – ответил Семён Игнатьевич и глянул на часы. Пять минут, как обычно. – Хотя нет. Есть новость.
– Какая?
– У меня теперь собака.
В трубке повисла пауза.
– Пап, ты же говорил, что терпеть не можешь собак.
– Мало ли что я говорил.
– И как он? Не мешает?
Семён Игнатьевич покосился на рыжий хвост, торчащий из-под стола. Хвост выстукивал по полу что-то веселое и маршевое, как оркестр на параде.
– Гулять заставляет. Три раза в день. Бегом. Представляешь?
– Это же хорошо, пап.
– Не знаю, хорошо или нет. Ты вот что, сынок. Приезжай летом. Познакомлю. Рассаду мою посмотришь. Базилик у меня, знаешь, вымахал.
– Какой базилик? – растерялся сын.
– Обыкновенный. Зеленый. Приезжай.
Они проговорили не пять минут, а целый час. Когда Семён Игнатьевич положил трубку, часы показывали половину второго, а чай давно остыл.
Он встал, подошел к окну, открыл форточку. В комнату пахнуло сырой землей и первой травой.
– Ну что, Трамвай? Пойдем гулять?
Пес давно стоял у двери. Он был готов.
Лампочка
Вечером Семён Игнатьевич вкручивал в подъезде новую лампочку.
Стоял на шаткой табуретке, держал ее двумя пальцами, как драгоценность. Трамвай сидел внизу и, задрав морду, следил за каждым его движением. Не из любопытства. Из контроля.
– Не смотри так, не уроню, – ворчал старик. – Не первый год за рулем.
Лампочка вспыхнула. Желтый свет разлился по облупленным стенам, по ржавым почтовым ящикам, по коричневой двери.
Трамвай первым вошел в тепло. Оглянулся: идет ли хозяин.
– Иду, иду, – буркнул Семён Игнатьевич.
В квартире пахло лавандой и рассадой. На кухне тихо бормотало радио. Старик поставил чайник и открыл шкафчик. Новая пачка заварки, большая, стояла на самом виду. Рядом лежала кость: та самая, огромная, купленная тайком. Теперь он ее больше не прятал.
Он заварил чай, налил в стакан, сел у окна.
Трамвай лег на подстилку, вздохнул, положил морду на лапы и закрыл глаза. Лапы у него больше не мерзли.
За окном шумел апрельский дождь. Где-то далеко прогрохотал трамвай, последний на сегодня. Семён Игнатьевич прислушался и тихо улыбнулся.
– Слышишь, Трамвай? Наш идет.
Пес не открыл глаз. Только хвост шевельнулся: раз, другой, третий. Мол «Слышу-слышу».
Источник: rzhaka.mirtesen.ru
Комментарии (0)
{related-news}
[/related-news]