«Я не справлюсь с собакой», — думала я. Через 3 дня едва не вернула Тучку в приют
Котофеня
– Баба, ты опять в телефоне сидишь, а в печке дрова не горят.
Это сказал внук. Не поднимая головы от своей железной коробки с кнопками и не глядя на меня. Он у меня такой: все видит, не глядя.
Я и правда сидела с телефоном. Только не просто сидела. Я смотрела на собаку.
Снимок
– Баба, ты опять в телефоне сидишь, а в печке дрова не горят.
Это сказал внук. Не поднимая головы от своей железной коробки с кнопками и не глядя на меня. Он у меня такой: все видит, не глядя.
Я и правда сидела с телефоном. Только не просто сидела. Я смотрела на собаку.
Снимок
Было это в самый серый, самый слякотный февральский день, когда зима уже надоела, а весна еще и не думала приходить. Снег осел, почернел и пах прелой соломой. В доме тянуло сквозняком.
А в телефоне на меня смотрела собака. Серая, с темными подпалинами на боках. Тонкая, как прутик. Ноги длинные, будто их приставили от другого, более рослого пса. Морда узкая, ушки торчком, а глаза большие, темные, с таким выражением, будто она извиняется, что вообще родилась.
Под снимком стояла подпись: «Тучка, около восьми месяцев. Очень боязливая, но добрая. Ищем тихий дом, где ее не будут обижать. Недавно переболела, нужны лекарства и терпение. В приют на мороз ей нельзя».
Дальше шли два десятка комментариев. Все до одного сочувственные. «Бедная девочка». «Пусть ей повезет». «Какая красавица».
– Повезет ей, – проворчала я вслух. – А кто повезет-то? Вы, что ли, красавицы-сочувствующие? Сами бы и взяли.
– Что ты там бубнишь? – спросил внук.
– Ничего. Читаю.
Я выключила телефон и уставилась в печку. А собака глядела на меня с темного экрана.
Генерал
Заводить собаку я не собиралась.
У нас в доме уже жил Генерал. Кот. Рыжий, толстый, с характером наполеоновского маршала. Было ему тринадцать лет, и все эти тринадцать лет он воевал. Воевал с ногами, с тапками, с соседской кошкой Мусей, с пылесосом, с печкой и с самой идеей покоя.
Внутри этого рыжего пуха, как я давно поняла, сидел совсем другой зверь: огромный, гордый, с гривой и когтями. Просто ему приходилось жить в тесном кошачьем теле, и он на это обижался. Кряхтел, кашлял, писал мимо лотка, но дух его был несгибаем.
Так что весело у нас было и без собаки.
Особенно последний год. Внук Костя перешел на домашнее обучение: в нашем поселке школа закрылась на ремонт, а в соседний город ездить было далеко. Сидел он целыми днями над компьютером, а я работала в библиотеке до трех и после работы то кашляла, то сморкалась, то лежала с градусником.
Какая тут собака?
Но ночью мне все равно не спалось. Лежала, смотрела в потолок и слышала: ку-ку-ку, ку-ку-ку. Это часы в соседней комнате. И думала про серую с темными глазами.
Разговор с внуком
На другой день я не выдержала. Дождалась, пока Костя закончит свою очередную битву, и постучалась в его комнату.
– Костя, нам надо серьезно поговорить.
– Ну? – не оборачиваясь, отозвался он.
– Нам нельзя заводить собаку.
– Угу.
– Я с одним котом еле справляюсь. Ты ведь с ней гулять не будешь?
– Ну, иногда, – сказал внук, не отрываясь от экрана.
– Вот видишь. – Я вздохнула. – А кот у нас дикарь. Невзлюбит ее, начнет гонять. Каково ей будет?
Костя кивнул.
– И он старый. Вдруг не он ее, а она его? Он же от унижения помрет, а мне потом жить с этим грехом.
Костя промолчал.
– Да и денег у нас в обрез, – привела я последний довод. – Собаку мясом кормить надо. Это тебе не воробей.
– Какая собака? – наконец спросил он.
Я протянула телефон.
– Вот эта. Понимаешь, нам ее никак нельзя. Но, если ее никто не возьмет, она пропадет. У нее почки слабые, а в приюте холодно.
Костя покосился на экран. Потом развернулся на стуле и посмотрел мне прямо в глаза:
– Баб, нам нельзя собаку.
– Я знаю.
– Тебе забот мало? Ты и так каждый месяц хворая. Я же вижу.
Я покорно кивала.
– Вот и не надо, – сказал он и повернулся обратно к своему экрану.
Но я знала Костю. Если бы он правда был против, он бы ругался, хлопал дверью, доказывал. А он только вздохнул, как человек, у которого просят в долг сумму, которую жалко, но которую все равно отдашь.
Терпение
Прошло четыре дня. Я терпела. Под постом комментариев становилось все меньше, хозяин не находился.
На пятый день я не выдержала и позвонила по указанному номеру. Ответил молодой женский голос:
– Алло, волонтер Оля слушает.
– Я насчет Тучки, – сказала я, и голос у меня предательски дрогнул.
– Тучка ждет хозяина, – обрадовалась Оля. – Только она сейчас болеет и может делать лужи в доме. Вы к этому готовы?
Я скрипнула зубами. Нет, я не была готова. Мне и котовых луж за глаза хватало. Но собака шла в комплекте со своими лужами, и деваться мне было некуда.
– А что, больше никто не звонил?
– Звонили. Семья с тремя детьми, но я отказала. Тучка пугливая, ей нужна тишина. Звонил еще мужчина, одинокий. Ему друг нужен. Это подходит. Но он сказал, что подумает. И не перезванивает.
Я вдруг поняла, что всем сердцем ненавижу этого одинокого мужчину. Совершенно незнакомого. Без всякой причины.
– Хорошо, – сказала я. – Мы тоже подождем. Вдруг найдется хозяин лучше нас. У нас ведь кот.
– Тучка с кошками ладит, – успокоила Оля.
– Да, но мы подождем. Хорошо?
– Хорошо, – не стала спорить она. – Но через две недели я уеду. Если никто не заберет, Тучка вернется в приют.
– В приют ей нельзя, – сказала я, невольно потирая поясницу. – Почкам холод вреден.
– Да, знаю. Но что поделать.
Повесив трубку, я долго сидела, глядя в стену. Потом сказала сама себе:
– Дура старая.
Решение
Еще два дня меня хватило. На третий я поймала себя на том, что хожу по дому и вслух уговариваю никого: «Время есть. Впереди целая неделя. Не торопись, Тамара».
А потом я взяла телефон и набрала Олю.
– Тучку забрали?
– Нет.
– А тот мужчина, одинокий?
– Больше не звонил. Наверное, передумал.
– А другие?
– Больше никто.
В голове пронеслись картинки: ведро с тряпкой, прикованное к моей руке; шипящий кот с поднятой шерстью; пустой кошелек. И все это перебивалось одной мыслью: «Что ты делаешь, остановись».
– Мы ее берем, – выдохнула я.
– Можно на передержку, – осторожно сказала Оля. – Не насовсем. Попробуете, а если не сможете, мы другого хозяина найдем.
Мне стало немного стыдно. Видно, я думала так громко, что мысли долетели до нее по проводам.
Телефон стоял на громкой связи. Костя, сидевший рядом, все слышал. Смотрел на меня с огромным осуждением. Но молчал.
Я решила рискнуть.
– Мы приедем за ней сегодня. Вдвоем с внуком.
Я зажмурилась в ожидании бури.
Костя только молча встал и пошел искать шапку.
Паук с четырьмя ногами
В тот вечер мело. Ветер швырял в лицо колючий снег, фонари раскачивались, и мы вдвоем с Костей шли по скользкой улице за собакой. Он, который терпеть не может гулять и вообще не жалует живность, брел рядом, отворачиваясь от ветра. Я ни о чем не спрашивала. Наверное, мне просто повезло.
Адрес оказался в соседнем поселке, и добирались мы туда на попутке. Потом еще плутали между гаражами: Оля объясняла по телефону, мы не понимали. Наконец свернули за угол и увидели в свете фонаря женщину в красной куртке. А на поводке у нее стояло… нечто.
Огромный паук. Паук-инвалид. С четырьмя ногами вместо восьми. Он замер в сугробе, поднял на длинных суставчатых лапах крошечное тельце и мелко дрожал.
Мы встали как вкопанные.
– Это что? – шепотом спросил Костя.
– Собака, – так же шепотом ответила я, сама себе не веря.
– Почему она такая?
Я пригляделась. Остренькая головка. Тощий хвост между ног. Торчащие уши. Эти приметы меня успокоили.
– Она же щенок, – философски заметила я, косясь на такую же нескладную фигуру внука. – Подросток. Подрастет, выправится.
Оля заметила нас и замахала рукой.
– Вот и вы! Знакомьтесь, это Тучка.
Вблизи стало понятно, почему издали она казалась такой нелепой. Собака была не просто тонкая. Она вся скрючилась от страха: хвост поджат, живот втянут, спина дугой. Я протянула руку, и Тучка из вежливости обнюхала ее, а потом потянула поводок прочь, к дороге, к спасению.
Дорога домой
– Она выросла в приюте за городом, – объясняла Оля, придерживая поводок. – Для нее все городское – шум и ужас. Привыкнет. Ну что, берете?
Я кивнула. А что тут скажешь? Маленькое несчастное существо. И несчастные большие мы. Но у нас есть дом, у нас есть печка, у нас есть еда, а у нее нет ничего.
Шли пешком: кто знает, как она отнесется к машине. К счастью, идти было недалеко. Но стоило нам выйти на улицу, где ездили машины, как Тучка пришла в исступление. Забилась, рванулась, вытаращила глаза. Оля еле удерживала ее и успевала при этом весело болтать, отворачиваясь от ветра:
– Тучку уже два раза брали и возвращали. В первый раз из-за луж. У нее с почками проблемы, я вам таблетки дам. Во второй раз у нее была замечательная хозяйка, девушка молодая, со своей машиной. Возила на речку. А потом у нее аллергия на шерсть началась.
Я загрустила. Идеальная хозяйка. А тут мы: бабка с одышкой и подросток, у которого нет желания ни гулять, ни разговаривать. Что мы можем?
Собака была ростом Оле по колено, тонкая, но с такой силой, что казалось, в ней сидит маленький трактор. Оля бежала за ней, как за боксером, а Тучка рвалась вперед, вытянув шею, потом вдруг резко кидалась назад и повисала на поводке.
– Не бойтесь, тяните! – подбадривала Оля. – Шея у собак крепкая, голову не оторвете.
Я с сомнением прищурилась. Оля протянула мне поводок:
– Держите ближе к ноге.
Я не успела. Меня понесло за серым паровозом по льду. Мы обгоняли едущий по дороге трактор.
– Ближе к ноге! – кричала Оля.
– А-а-а! – кричала я.
– Баба, держись! – кричал внук.
Он догнал меня, вцепился в поводок, и вдвоем у нас кое-как получилось усмирить тощего щенка.
Запах кота
Всю дорогу я училась управлять собакой. Против меня было все: гололед, ветер и сапоги на скользкой подошве, которые я надела специально, чтобы произвести на собаку хорошее впечатление.
Тучка хрипела, но не сдавалась. «Меня ведут на смерть, – сообщала каждая ее шерстинка. – Но я буду бежать до конца. Живой не дамся!»
Костя держал меня за локоть, чтобы я не съехала с тротуара под колеса. Оля бегала вокруг и переживала за каждого из нас.
Таким безумным отрядом мы дотащились до нашего дома.
– Давайте я с вами зайду, – встревоженно сказала Оля, глядя на мое измученное лицо.
Зашли в дом. Я открыла дверь. И тут Тучка сделала мощный рывок назад, чуть не выдернув мне плечо. Заскребла когтями по полу, потянула к лестнице.
Я сразу поняла, в чем дело. Запах. Для нас он не ощущался, а для нее это был как удар током. За тринадцать лет весь наш дом пропитался духом гордого и непокоренного рыжего зверя, и собака, едва вдохнув его, поняла, что сюда ей нельзя.
Мне до слез стало жалко эту малышку, мотавшуюся от одних людей к другим, больную, ничего не понимающую. Ей отчаянно хотелось назад, туда, где уже все знакомо. Или вообще куда угодно, только не сюда.
Но отступать было поздно.
– Заходи, Тучка, – сказала я как можно ласковее. – Ничего. Привыкнешь.
Оля подтолкнула ее в спину. Дверь закрылась.
Первая ночь
Ночь прошла на удивление тихо.
Кот, которого я боялась больше всего, словно испарился. Я искала его под кроватью, за печкой, на шкафу, в корзине с бельем, но Генерала не было нигде. Даже его кашля не было слышно. Я испугалась, что он выскочил в подъезд, но тут наступила босой ногой в свежую, еще теплую лужицу у порога.
«Здесь, – подумала я с облегчением. – Жив, разбойник». И впервые с благодарностью вытерла кошачью метку.
Тучка, измученная переживаниями, без сопротивления легла на старый ватник, который я расстелила у печки, и тут же уснула. Никто не скулил, не шипел и не шевелился.
А в пять утра в мою спящую ладонь ткнулся холодный нос.
Я открыла глаза, посмотрела на часы и поняла, что новая жизнь стучится в дверь, чтобы принести возможное счастье и обязательное самопожертвование.
– Пошли, собака, – сказала я, спуская ноги с кровати.
Сейчас я с удовольствием выхожу на рассвете и дышу заспанной свежестью. А тогда утро показалось мне худшим местом на свете. Я ежилась, спотыкалась и скользила за собакой, которая энергично тянула вперед. И довольно быстро поняла, куда мы идем: Тучка тянула по вчерашнему маршруту, назад. К Оле. К приюту. Куда угодно.
– Э нет, – сказала я, хватаясь за забор. – Не пойдет.
Тучка оглянулась.
«Да!» – светилось в ее взгляде.
– Не-ет, – твердо повторила я, чтобы убедить саму себя. – Давай сделай свои дела, и пойдем домой.
Мы бродили по улице, то я тянула, то она, и вернулись ни с чем. На лестнице Тучка отказалась подниматься. Пришлось нести. Тут я поняла, что новая жизнь заботится и о моей мускулатуре.
Царевна на ватнике
Дома Тучка быстро прошла на свой ватник, легла и замерла, как сфинкс.
Я присела на корточки рядом и разглядывала ее. Сейчас, когда она успокоилась, я заметила, какая она красивая! Подростковая нескладность никуда не делась, но все равно в ней было что-то не собачье, а оленье. Маленькая аккуратная голова с огромными остроконечными ушами. Узкая мордочка. Влажные темные глаза, будто подведенные углем. Царевна.
Такой бы собаке на шелковых подушках лежать. Есть с серебряной миски из рук прислуги. А она попала к нам: у нас прислуги нет, зато есть печка, кот и бабка с давлением. Что я ей могу дать? Зачем я ее взяла? Может, подождала бы еще день-два, и нашелся бы человек получше. А я поторопилась. Украла у собаки надежду.
Мне стало так тошно, что я всхлипнула.
– Что нам с тобой делать, горе мое? – спросила я и протянула руку.
И собака, которой было, наверное, гораздо хуже, чем мне, посмотрела на меня влажными глазами, ткнулась носом в ладонь и вильнула хвостом. Один раз. Робко.
Она утешала меня. Несчастная, неприкаянная, она утешала меня.
Генерал знакомится
Есть специально приготовленную кашу Тучка отказалась. Вернее, из вежливости съела пару ложек, не вставая с ватника, и отвернулась.
Зато нашелся кот. Он сидел посреди кухни с таким видом, будто никуда и не пропадал. Ждал завтрак.
– Ты где пропадал, разбойник? – спросила я.
– Мя, – холодно ответил Генерал, что означало: «Тебе не понять».
Аппетита он не потерял. Съел свою порцию, потом ленивой походкой подошел к собачьей миске и вылизал остатки каши.
– Это не твоя миска! – возмутилась я. – Теперь ты тут не один хозяин, понял? Пойдем знакомиться.
Я подхватила его под тяжелое пузо и понесла в комнату.
– Мууу-ау, – угрожающе протянул Генерал, оказавшись перед Тучкой.
Собака вежливо отвела глаза и сглотнула.
– Мууу-ау, – повторил кот, хлеща хвостом по бокам.
Он явно требовал ответа на вопрос: «Какого лешего ты тут делаешь?»
Тучка не выдержала давления. Встала и попыталась уйти с незаконно занятой жилплощади. Свалить вину на меня, которая ее сюда силком притащила, она не смогла, ей не позволила врожденная вежливость.
Я погрозила коту пальцем:
– Но-но, нашелся тут диктатор. Не смей обижать Тучку. У меня есть тряпка. И брызгалка.
Я показала ему тряпку и пульверизатор, которые лежали у меня под рукой постоянно. Потому что иначе с этим зверем было не справиться. Раз пять в день Генерал воображал себя охотником и бросался на пробегающую дичь, то есть на мои ноги. Нападал всерьез, до первой крови. Продолжил бы и дальше, но потом его настигал холодный душ из пульверизатора. Тогда он нехотя уходил с поля битвы и скрывался в углу, кашляя от оскорбленного достоинства.
Генерал посмотрел на брызгалку, вздыбил шерсть и боком удрал на печку.
Оставить одних
Мне пора было на работу. Как оставить их вместе?
Тучка, похоже, кошек не ела. Но насчет кота у меня были сомнения: кто кого съест.
Я взяла собаку за ошейник и пошла стучаться к внуку.
В седьмом часу утра Костя был неприветлив и ничего не понимал. Он никак не мог взять в толк, какую собаку и от какого кота он должен охранять до моего возвращения. Поэтому говорил громко и сердито. Тучка, только что пережившая встречу с Генералом, окончательно потеряла присутствие духа: поджала хвост и снова превратилась в четырехногого паука.
Я решительно расстелила ватник у стены, усадила на него собаку.
– Если с ней что-нибудь случится, – пригрозила я, – я сама поеду в приют, залезу в вольер и помру от воспаления почек.
И закрыла за собой дверь.
Весь день на работе я не находила себе места. Одна за другой в голове рисовались картины ужасного смертоубийства. То задушенный кот. То растерзанная на лоскутки собака. Каждые пять минут я хваталась за сердце, а читательницы смотрели на меня с испугом.
Едва дождавшись окончания смены, я побежала домой.
Озеро
Дом встретил меня тишиной. Я заглянула в комнату: ни трупов, ни крови.
– Эй! – позвала я. – Где все?
– Я здесь, – откликнулся Костя.
– А Тучка?
– Не знаю, – безмятежно ответил он.
Я снова схватилась за сердце.
– Как не знаешь? Почему ты ее выпустил?
– Она не хотела у меня сидеть, – Костя выглянул в коридор. – Скулила и просилась. Что мне, силой ее держать? Да не переживай, небось под диваном лежит.
Мы заглянули под диван. У самой стены скрючилась собака. Из темноты на нас блестели два глаза.
– Ты ее выгуливал днем? – спросила я.
– Почему я? Это твоя собака.
– Почему моя? Она общая.
– Нет уж, – Костя поднялся, – ты ее взяла, значит, ты и хозяйка. А у меня уроки.
Возразить было нечего.
– Как же ты терпела, бедная? – вздохнула я. – Пойдем, покормлю и выведу.
Но, зайдя на кухню, я сразу поняла, как она терпела. Посреди кухни раскинулось озеро. Лужей это назвать было нельзя. Лужа – это то, что кот иногда оставляет по углам. А тут было настоящее озеро с волнами и берегом.
Я вздохнула и пошла за ведром и тряпкой.
Поселок говорит
Дом у нас стоял на самой людной улице. Сразу за калиткой начинался шум: ходили люди, ехали трактора, лаяли чужие собаки. Утром мы гуляли сравнительно спокойно, но днем Тучка пришла в такую же панику, как накануне. Заметалась на поводке, пытаясь удрать сразу во все стороны. Мне пришлось подтянуть ее вплотную, чтобы не мешать прохожим.
С трудом добрели до перекрестка и свернули в проулок, где потише.
Возле нас остановилась баба Дуся с соседней улицы, закутанная в три платка.
– Молодая собака, – заметила она. – Ей бегать надо. А ты ее на привязи держишь. Вон, шею вытянула, того и гляди удавится. Отпусти, пусть порезвится.
– Она еще не привыкла, – объяснила я. – Деревенская, боится людей.
Баба Дуся ушла, качая головой. Но вскоре подошел дядя Фёдор, сосед, держащий кур.
– Ты чего собаку мучаешь? – укорил он. – Дай ей свободу!
– Не могу отпустить, – сквозь зубы ответила я. – Она меня с ног собьет. Она боится, потому и рвется.
– Э-эх, – сказал Фёдор. – Заведут, а потом выбрасывают.
Метров через пять другая женщина спросила, не задохнется ли мой пес. А потом хотел подойти какой-то парень, но я посмотрела на него так, что он мгновенно перешел на другую сторону.
Остальные люди оставляли свое мнение при себе, но смотрели на нас все: на собаку с сочувствием, на меня с осуждением.
Когда мы вернулись, я глянула в зеркало. Лохматая краснолицая цыганка. Чувствовала я себя так, будто разгрузила пару вагонов, причем незаконно и при народе.
Тучка подождала, пока я отстегну поводок, и сразу залезла обратно под диван.
Рычание
Вечером позвонила Оля.
– Как вы там? Как Тучка? Справляетесь?
– Не очень, – призналась я. – Она дико тянет на прогулке. Не ест. Лежит под диваном. Мне кажется, ей у нас не нравится.
– Понимаю, – вздохнула Оля. – Она боится машин. И людей. Нужно терпение. Это только первый день. Завтра все будет по-другому. А я вам говорила, что у нее была идеальная хозяйка? Жаль, что аллергия…
Слово «идеальная» вонзилось мне под ребро. Я сглотнула.
– Мы не отчаиваемся, – сказала я. – Спасибо.
И пошла гулять, играть в «перетяни поводок».
Следующий день оказался хуже вчерашнего. Тучка сидела под диваном и ничего не ела. Кот шатался по параллельным мирам, появляясь лишь затем, чтобы пометить территорию и съесть порцию за двоих. А потом случилось страшное.
Костя вышел на кухню. И вдруг из-под дивана раздалось низкое, глухое рычание.
– Это что еще? – удивилась я.
– Она на меня рычит, – пожаловался Костя. – С самого утра.
Я заглянула под диван. Тучка вежливо шевельнула хвостом и облизнулась.
– Выйди еще раз, – попросила я внука.
Костя ушел в комнату и вышел снова. Тучка зарычала, глядя мне прямо в глаза.
– Да ладно, – сказал Костя. – Она же не кидается. Просто рычит.
– Только не хватало, чтобы кидалась!
Тренировка
Я вытащила Тучку из-под дивана и привязала поводок к дверной ручке. Костя ушел и вышел снова. Тучка зарычала, на этот раз отводя глаза.
Я решила, что проблему надо давить в зародыше.
– Костя хороший, Костя друг! – вопила я, бросаясь на внука с крепкими объятиями.
– Фу, баба, что за нежности, – кривился он и отбивался.
– Терпи. Это для положительного примера. Давай еще разок.
Тучка с недоумением следила за церемонией встречи, повторявшейся снова и снова. Рычать она перестала, кажется, просто от удивления. Но Костя, потеряв терпение, поставил в наших тренировках точку. Он зарычал не хуже собаки и хлопнул дверью у меня перед носом.
Я так и не поняла, решила проблему или усугубила, поэтому оставила попытки.
А Оля потом объяснила:
– Тучка вообще боится мужчин. Видно, обидел кто-то. Со временем пройдет.
– Могли бы и раньше сказать, – пробормотала я.
– А разве я не говорила? – удивилась Оля.
Я промолчала. С Тучкой у меня становилось слишком много «а разве я не говорила».
Шлейка
Решив облегчить Тучке прогулки, я пошла в соседний поселок, где был магазинчик «Всё для животных». Хотела купить шлейку, чтобы не давить собаке горло. Но в шлейках я ничего не понимала, поэтому взяла Тучку с собой, чтобы примерить на месте.
Как мы дошли, лучше не рассказывать, это слишком долгая и грустная история. Скажу только, что в магазин я внесла ее на руках. Не знаю, почему магазин показался ей таким страшным. Она тряслась, упиралась всеми четырьмя лапами и даже хвостом.
– Ой, какая лапочка! – воскликнула продавщица, глядя, как я вваливаюсь в двери с брыкающимся серым чудовищем.
– Шлейку по размеру, – прохрипела я. – Пожалуйста, быстрее.
Странное дело, но в шлейке Тучка успокоилась. Мы дошли до дома почти спокойно. Это и заставило меня совершить ошибку.
Поле
На окраине нашего поселка тянулось большое заснеженное поле. Тихое, безлюдное, без машин. Я подумала, что собаке надо хоть раз размяться: все на поводке да на поводке.
Мы вышли за околицу. Я осмотрелась, убедилась, что никого нет, и отстегнула карабин. Не успела сказать «иди погуляй» – Тучка сорвалась с места как выпущенная из лука стрела.
Через секунду она была уже у дальнего края поля. Потом развернулась и пронеслась мимо меня, оставив вихрь снега. Потом снова умчалась. Я пыталась звать, но звать пулю бесполезно.
Оставалось стоять, обреченно ждать и готовить речь: «Здравствуйте, Оля. Я потеряла вашу собаку, не продержав и недели».
Минут через сорок Тучка устала. Но возвращаться не собиралась. Она принялась прочесывать кусты вдоль дальнего забора. Я кричала, уговаривала, делала вид, что ухожу, а потом пыталась подкрасться. Все это выглядело нелепо и жалко.
В конце концов мы дошли до задворок чужого огорода, и Тучка вдруг нырнула под забор. Я услышала переполох: громкий, куриный, истерический.
– Фууу! – завопила я, подбегая.
Курица
Я никогда не думала, что способна на такой рывок. Перемахнуть через жердь, пробежать через чужой огород и успеть схватить собаку за шлейку за секунду до того, как…
Нет, постойте. Лучше по порядку.
Во дворе у дяди Фёдора посреди снега стояла курица. Белая, толстая, возмущенная до глубины души. Она кудахтала так, что слышно было, наверное, в соседней области. А перед ней, с видом человека, совершившего подвиг, сидела Тучка. В зубах, осторожно, как нежное яйцо, она держала куриное перо.
Кроме пера, на курице не было никаких потерь. Но и этого хватило, чтобы отвести меня на пару минут в состояние тихого безумия.
– Тучка! – прошептала я.
Собака обернулась. «Ты видишь? – говорил ее взгляд. – Я поймала. Это тебе».
Дядя Фёдор вышел на крыльцо с вилами и остановился. Он смотрел на меня, на собаку, на перо. Потом на курицу, которая продолжала возмущаться.
– Твоя? – спросил он.
– Моя. – Я уже прикидывала, сколько стоит курица. – Простите. Я заплачу.
– Не надо, – махнул рукой Фёдор. – Она у меня уже старая. Давно пора в суп. Только не ори. А то у нее яйценоскость упадет.
Я приволокла Тучку домой. Всю дорогу она шла рядом с видом победителя.
Звонок
Едва я рухнула на диван, как позвонила Оля.
– Как вы сегодня? Справляетесь?
Я вдохнула, чтобы бодро выдохнуть «Справляемся, а как же!». Но выдохнулось у меня совсем другое:
– Нет, Оля. Все плохо. Тучка сидит под диваном, ничего не ест дома, а на улице хватает любую дрянь. Не слушается. Сегодня убежала в поле, потом полезла к соседу в курятник. Я, наверное, взялась за то, что мне не по силам. Может, объявим о новой семье? Вдруг найдется та, которой она подойдет больше?
– Ой, как жаль, – огорчилась Оля. – А я думала, все наладилось. Может, подождем еще? По-моему, вы друг другу подходите.
– Мне хочется так думать, – сказала я. – Я не отказываюсь. Она мне очень нравится. Просто я, видимо, не умею быть хозяйкой.
– Хорошо. Я вас услышала. Завтра переговорю с куратором.
Я нажала отбой. Положила телефон на колени. И заплакала.
Пришел Костя. Постоял, потоптался. Потом неловко погладил меня по голове.
– Ничего, баб, – пробасил он смущенно. – Прорвемся.
Пошел в коридор, взял тряпку и вытер очередную лужу.
Ночью
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и думала, что вот оно как вышло. Собака, которая казалась подарком судьбы, оказалась мне не по зубам. С самого начала все пошло вкривь. И не просто неудачное начало, а полный провал. Ей нужна твердая мужская рука. Ей нужен человек сильный. А я только и умею, что вытирать лужи и хворать.
Часы пробили полночь. И вдруг под диваном скрипнули когти по полу.
Тучка выползла из своего убежища. Подошла. Осторожно положила голову на край моей постели. Ткнулась носом в руку. Холодным, влажным.
Я откинула одеяло. Тучка забралась на кровать. Прижалась ко мне теплым шерстяным боком. Я почувствовала, как в груди поднимается что-то большое и мягкое. Обняла ее. Стала чесать за огромными ушами. Она вытянулась во всю длину и положила на меня длинные лапы.
Я шмыгнула носом и неуверенно улыбнулась.
А потом раздался шорох. Откуда-то из темноты возник Генерал. Запрыгнул на кровать, брезгливо обошел собаку и, укоризненно кашлянув мне в ухо, устроился на подушке у меня над головой.
Я лежала между ними, не смея шевельнуться, слушала два дыхания и думала: «А кто сказал, что у меня слабая рука? Ничего она не слабая. Ничего не потеряно. Подумаешь, провальное начало. Со всяким бывает».
«Это моя собака, – решила я. – Никому я ее не отдам».
Решение куратора
На следующий день позвонила куратор, Лидия Петровна. Спросила, оставим ли мы собаку у себя, пока она будет подыскивать хозяев, или нас надо разгрузить.
– Отбой, – сказала я уверенно. – Никаких объявлений. Мы оставляем Тучку. И обещаем сделать ее счастливой.
– Вы уверены? – с сомнением спросила Лидия Петровна.
– Да. Это же не просто собака. Разве от такой можно отказаться?
Мне кажется, она тогда не до конца поверила. Еще не раз звонила потом, спрашивала, как дела, давала советы, подбадривала, пока не убедилась, что мы на верном пути.
А мы пошли вперед. Медленно, со скрипом. Лечили Тучке почки. Учили не подбирать с земли всякую дрянь. Учили не убегать на прогулке. Пробовали разные способы воспитания, тысячу раз ошибались, ссорились, мирились и учились понимать друг друга.
Не скажу, что было просто. Собака, выросшая в приюте, не такая, как щенок из семьи. У нее нет запаса доверия. У нее другой опыт. Отчаяние накрывало меня еще не раз.
Но каждую ночь я слышала в темноте цоканье когтей. И знала: она придет.
Три года спустя
Сейчас, когда я вам это рассказываю, Тучке три года. За окном не февраль, а июль. Настроение у меня лучше, чем в тот слякотный день. В пятне солнечного света лежит собака, а у нее под боком, развалившись, спит рыжий кот, которому уже шестнадцать. Мы с Костей сидим на диване и отдуваемся: только что вымыли полы. Полы пришлось мыть потому, что до этого мыли собаку.
Такое уж это дело, мытье собаки: после него приходится мыть всё остальное. А перед этим… Впрочем, лучше по порядку.
Началось с того, что в воскресенье утром мы с внуком поспорили, чья очередь гулять с собакой. Я слегка проспала и увидела его уже в прихожей, с поводком в руках.
– Эй! – сказала я, хватаясь за поводок. – У меня на утро планы! Я хотела сходить к дальнему лугу!
– Так ты же спишь! – возмутился Костя. – И у нас планы. Мы идем на речку.
– На речку ей нельзя без меня!
– Это общая собака! Мы пошли. Завтра погуляешь.
Я сменила тактику и перешла на жалость:
– А если завтра дождь? Ты же знаешь, как легко я простужаюсь.
– Не ври, – сказал внук, но поводок все же отдал. – Ты стала здоровее меня.
Речка
Мы пошли на речку втроем. Тучка летела вперед, оглядываясь, не отстали ли мы, и каждый раз делала такое лицо, будто спрашивала: «Ну что вы там копаетесь?»
Костя тоже вытянулся за эти три года: перерос меня на голову, сменил голос и теперь басил так, что Тучка поначалу вздрагивала. Но потом привыкла. Он первым стал выводить ее на прогулку, сам, без напоминаний. Не признавался, что ему это нравится. Только однажды обронил: «Хоть какая-то польза от вашего приюта».
Речка текла тихая, прозрачная, с песчаными отмелями. Мы расположились на берегу. Я расстелила покрывало и достала термос, а Костя пошел с Тучкой к воде.
Тучка зашла в воду по колено, оглянулась на нас и вдруг присела, как человек, собирающийся нырнуть. Потом с разбегу бросилась в реку и поплыла. Уши у нее намокли и прилипли к голове, а на лице было написано полное счастье.
– Тучка! – крикнул Костя. – Назад!
Она вернулась. Выскочила на берег, встряхнулась, окатив нас фонтаном брызг, и посмотрела с таким видом, будто это не она виновата, а река слишком мокрая.
– Вот и вымыла, – вздохнул Костя.
– Не только вымыла, – сказала я. – Теперь она пахнет рекой на всю квартиру.
Вечер на веранде
К вечеру мы вернулись домой. Я постелила на веранде старое покрывало. Тучка завалилась на него и вытянула тонкие лапы. Генерал, которому на старости лет стало холодно даже летом, перебрался к ней под бок и положил лапу ей на спину.
Костя вышел с чашкой чая и сел рядом.
– Баб, ты помнишь, как мы ее сюда привели?
– Помню.
– Я тогда думал, это самая дурацкая идея в твоей жизни.
– А сейчас?
Он помолчал. Посмотрел на собаку, на кота, на мои ноги, торчавшие из-под пледа.
– Сейчас думаю, что не самая.
Я улыбнулась.
– А ты знаешь, – добавил он, – я тогда в тот вечер, когда пошел с тобой за ней… Я думал, ты там дрогнешь и откажешься. Я ж тебя знаю. А ты пошла. И я подумал: ладно. Значит, надо.
– Ты мне ничего не сказал.
– А что говорить. – Он пожал плечами. – Ты и так все понимала.
Тучка во сне дернула лапой и тихонько вздохнула. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова зажмурился.
– Знаешь, баб, – сказал Костя после паузы, – мне иногда кажется, она тоже нас выбирала. Не только мы ее.
– Может быть, – согласилась я.
За окном потянуло вечерней прохладой. Где-то далеко залаяла чужая собака, и Тучка, не просыпаясь, шевельнула ухом. Но не вскочила. Не встала. Не бросилась искать, куда бежать. Она знала: бежать больше некуда и незачем. Все, что нужно, у нее уже есть.
– Погуляешь с ней завтра утром? – спросила я. – А то я что-то устала.
– Почему я? – привычно возмутился он. – Это же твоя собака.
– Это наша собака, – сказала я.
Костя ничего не ответил. Только снисходительно улыбнулся и подтянул плед повыше. На всех нас.
Заводить собаку я не собиралась.
У нас в доме уже жил Генерал. Кот. Рыжий, толстый, с характером наполеоновского маршала. Было ему тринадцать лет, и все эти тринадцать лет он воевал. Воевал с ногами, с тапками, с соседской кошкой Мусей, с пылесосом, с печкой и с самой идеей покоя.
Внутри этого рыжего пуха, как я давно поняла, сидел совсем другой зверь: огромный, гордый, с гривой и когтями. Просто ему приходилось жить в тесном кошачьем теле, и он на это обижался. Кряхтел, кашлял, писал мимо лотка, но дух его был несгибаем.
Так что весело у нас было и без собаки.
Особенно последний год. Внук Костя перешел на домашнее обучение: в нашем поселке школа закрылась на ремонт, а в соседний город ездить было далеко. Сидел он целыми днями над компьютером, а я работала в библиотеке до трех и после работы то кашляла, то сморкалась, то лежала с градусником.
Какая тут собака?
Но ночью мне все равно не спалось. Лежала, смотрела в потолок и слышала: ку-ку-ку, ку-ку-ку. Это часы в соседней комнате. И думала про серую с темными глазами.
Разговор с внуком
На другой день я не выдержала. Дождалась, пока Костя закончит свою очередную битву, и постучалась в его комнату.
– Костя, нам надо серьезно поговорить.
– Ну? – не оборачиваясь, отозвался он.
– Нам нельзя заводить собаку.
– Угу.
– Я с одним котом еле справляюсь. Ты ведь с ней гулять не будешь?
– Ну, иногда, – сказал внук, не отрываясь от экрана.
– Вот видишь. – Я вздохнула. – А кот у нас дикарь. Невзлюбит ее, начнет гонять. Каково ей будет?
Костя кивнул.
– И он старый. Вдруг не он ее, а она его? Он же от унижения помрет, а мне потом жить с этим грехом.
Костя промолчал.
– Да и денег у нас в обрез, – привела я последний довод. – Собаку мясом кормить надо. Это тебе не воробей.
– Какая собака? – наконец спросил он.
Я протянула телефон.
– Вот эта. Понимаешь, нам ее никак нельзя. Но, если ее никто не возьмет, она пропадет. У нее почки слабые, а в приюте холодно.
Костя покосился на экран. Потом развернулся на стуле и посмотрел мне прямо в глаза:
– Баб, нам нельзя собаку.
– Я знаю.
– Тебе забот мало? Ты и так каждый месяц хворая. Я же вижу.
Я покорно кивала.
– Вот и не надо, – сказал он и повернулся обратно к своему экрану.
Но я знала Костю. Если бы он правда был против, он бы ругался, хлопал дверью, доказывал. А он только вздохнул, как человек, у которого просят в долг сумму, которую жалко, но которую все равно отдашь.
Терпение
Прошло четыре дня. Я терпела. Под постом комментариев становилось все меньше, хозяин не находился.
На пятый день я не выдержала и позвонила по указанному номеру. Ответил молодой женский голос:
– Алло, волонтер Оля слушает.
– Я насчет Тучки, – сказала я, и голос у меня предательски дрогнул.
– Тучка ждет хозяина, – обрадовалась Оля. – Только она сейчас болеет и может делать лужи в доме. Вы к этому готовы?
Я скрипнула зубами. Нет, я не была готова. Мне и котовых луж за глаза хватало. Но собака шла в комплекте со своими лужами, и деваться мне было некуда.
– А что, больше никто не звонил?
– Звонили. Семья с тремя детьми, но я отказала. Тучка пугливая, ей нужна тишина. Звонил еще мужчина, одинокий. Ему друг нужен. Это подходит. Но он сказал, что подумает. И не перезванивает.
Я вдруг поняла, что всем сердцем ненавижу этого одинокого мужчину. Совершенно незнакомого. Без всякой причины.
– Хорошо, – сказала я. – Мы тоже подождем. Вдруг найдется хозяин лучше нас. У нас ведь кот.
– Тучка с кошками ладит, – успокоила Оля.
– Да, но мы подождем. Хорошо?
– Хорошо, – не стала спорить она. – Но через две недели я уеду. Если никто не заберет, Тучка вернется в приют.
– В приют ей нельзя, – сказала я, невольно потирая поясницу. – Почкам холод вреден.
– Да, знаю. Но что поделать.
Повесив трубку, я долго сидела, глядя в стену. Потом сказала сама себе:
– Дура старая.
Решение
Еще два дня меня хватило. На третий я поймала себя на том, что хожу по дому и вслух уговариваю никого: «Время есть. Впереди целая неделя. Не торопись, Тамара».
А потом я взяла телефон и набрала Олю.
– Тучку забрали?
– Нет.
– А тот мужчина, одинокий?
– Больше не звонил. Наверное, передумал.
– А другие?
– Больше никто.
В голове пронеслись картинки: ведро с тряпкой, прикованное к моей руке; шипящий кот с поднятой шерстью; пустой кошелек. И все это перебивалось одной мыслью: «Что ты делаешь, остановись».
– Мы ее берем, – выдохнула я.
– Можно на передержку, – осторожно сказала Оля. – Не насовсем. Попробуете, а если не сможете, мы другого хозяина найдем.
Мне стало немного стыдно. Видно, я думала так громко, что мысли долетели до нее по проводам.
Телефон стоял на громкой связи. Костя, сидевший рядом, все слышал. Смотрел на меня с огромным осуждением. Но молчал.
Я решила рискнуть.
– Мы приедем за ней сегодня. Вдвоем с внуком.
Я зажмурилась в ожидании бури.
Костя только молча встал и пошел искать шапку.
Паук с четырьмя ногами
В тот вечер мело. Ветер швырял в лицо колючий снег, фонари раскачивались, и мы вдвоем с Костей шли по скользкой улице за собакой. Он, который терпеть не может гулять и вообще не жалует живность, брел рядом, отворачиваясь от ветра. Я ни о чем не спрашивала. Наверное, мне просто повезло.
Адрес оказался в соседнем поселке, и добирались мы туда на попутке. Потом еще плутали между гаражами: Оля объясняла по телефону, мы не понимали. Наконец свернули за угол и увидели в свете фонаря женщину в красной куртке. А на поводке у нее стояло… нечто.
Огромный паук. Паук-инвалид. С четырьмя ногами вместо восьми. Он замер в сугробе, поднял на длинных суставчатых лапах крошечное тельце и мелко дрожал.
Мы встали как вкопанные.
– Это что? – шепотом спросил Костя.
– Собака, – так же шепотом ответила я, сама себе не веря.
– Почему она такая?
Я пригляделась. Остренькая головка. Тощий хвост между ног. Торчащие уши. Эти приметы меня успокоили.
– Она же щенок, – философски заметила я, косясь на такую же нескладную фигуру внука. – Подросток. Подрастет, выправится.
Оля заметила нас и замахала рукой.
– Вот и вы! Знакомьтесь, это Тучка.
Вблизи стало понятно, почему издали она казалась такой нелепой. Собака была не просто тонкая. Она вся скрючилась от страха: хвост поджат, живот втянут, спина дугой. Я протянула руку, и Тучка из вежливости обнюхала ее, а потом потянула поводок прочь, к дороге, к спасению.
Дорога домой
– Она выросла в приюте за городом, – объясняла Оля, придерживая поводок. – Для нее все городское – шум и ужас. Привыкнет. Ну что, берете?
Я кивнула. А что тут скажешь? Маленькое несчастное существо. И несчастные большие мы. Но у нас есть дом, у нас есть печка, у нас есть еда, а у нее нет ничего.
Шли пешком: кто знает, как она отнесется к машине. К счастью, идти было недалеко. Но стоило нам выйти на улицу, где ездили машины, как Тучка пришла в исступление. Забилась, рванулась, вытаращила глаза. Оля еле удерживала ее и успевала при этом весело болтать, отворачиваясь от ветра:
– Тучку уже два раза брали и возвращали. В первый раз из-за луж. У нее с почками проблемы, я вам таблетки дам. Во второй раз у нее была замечательная хозяйка, девушка молодая, со своей машиной. Возила на речку. А потом у нее аллергия на шерсть началась.
Я загрустила. Идеальная хозяйка. А тут мы: бабка с одышкой и подросток, у которого нет желания ни гулять, ни разговаривать. Что мы можем?
Собака была ростом Оле по колено, тонкая, но с такой силой, что казалось, в ней сидит маленький трактор. Оля бежала за ней, как за боксером, а Тучка рвалась вперед, вытянув шею, потом вдруг резко кидалась назад и повисала на поводке.
– Не бойтесь, тяните! – подбадривала Оля. – Шея у собак крепкая, голову не оторвете.
Я с сомнением прищурилась. Оля протянула мне поводок:
– Держите ближе к ноге.
Я не успела. Меня понесло за серым паровозом по льду. Мы обгоняли едущий по дороге трактор.
– Ближе к ноге! – кричала Оля.
– А-а-а! – кричала я.
– Баба, держись! – кричал внук.
Он догнал меня, вцепился в поводок, и вдвоем у нас кое-как получилось усмирить тощего щенка.
Запах кота
Всю дорогу я училась управлять собакой. Против меня было все: гололед, ветер и сапоги на скользкой подошве, которые я надела специально, чтобы произвести на собаку хорошее впечатление.
Тучка хрипела, но не сдавалась. «Меня ведут на смерть, – сообщала каждая ее шерстинка. – Но я буду бежать до конца. Живой не дамся!»
Костя держал меня за локоть, чтобы я не съехала с тротуара под колеса. Оля бегала вокруг и переживала за каждого из нас.
Таким безумным отрядом мы дотащились до нашего дома.
– Давайте я с вами зайду, – встревоженно сказала Оля, глядя на мое измученное лицо.
Зашли в дом. Я открыла дверь. И тут Тучка сделала мощный рывок назад, чуть не выдернув мне плечо. Заскребла когтями по полу, потянула к лестнице.
Я сразу поняла, в чем дело. Запах. Для нас он не ощущался, а для нее это был как удар током. За тринадцать лет весь наш дом пропитался духом гордого и непокоренного рыжего зверя, и собака, едва вдохнув его, поняла, что сюда ей нельзя.
Мне до слез стало жалко эту малышку, мотавшуюся от одних людей к другим, больную, ничего не понимающую. Ей отчаянно хотелось назад, туда, где уже все знакомо. Или вообще куда угодно, только не сюда.
Но отступать было поздно.
– Заходи, Тучка, – сказала я как можно ласковее. – Ничего. Привыкнешь.
Оля подтолкнула ее в спину. Дверь закрылась.
Первая ночь
Ночь прошла на удивление тихо.
Кот, которого я боялась больше всего, словно испарился. Я искала его под кроватью, за печкой, на шкафу, в корзине с бельем, но Генерала не было нигде. Даже его кашля не было слышно. Я испугалась, что он выскочил в подъезд, но тут наступила босой ногой в свежую, еще теплую лужицу у порога.
«Здесь, – подумала я с облегчением. – Жив, разбойник». И впервые с благодарностью вытерла кошачью метку.
Тучка, измученная переживаниями, без сопротивления легла на старый ватник, который я расстелила у печки, и тут же уснула. Никто не скулил, не шипел и не шевелился.
А в пять утра в мою спящую ладонь ткнулся холодный нос.
Я открыла глаза, посмотрела на часы и поняла, что новая жизнь стучится в дверь, чтобы принести возможное счастье и обязательное самопожертвование.
– Пошли, собака, – сказала я, спуская ноги с кровати.
Сейчас я с удовольствием выхожу на рассвете и дышу заспанной свежестью. А тогда утро показалось мне худшим местом на свете. Я ежилась, спотыкалась и скользила за собакой, которая энергично тянула вперед. И довольно быстро поняла, куда мы идем: Тучка тянула по вчерашнему маршруту, назад. К Оле. К приюту. Куда угодно.
– Э нет, – сказала я, хватаясь за забор. – Не пойдет.
Тучка оглянулась.
«Да!» – светилось в ее взгляде.
– Не-ет, – твердо повторила я, чтобы убедить саму себя. – Давай сделай свои дела, и пойдем домой.
Мы бродили по улице, то я тянула, то она, и вернулись ни с чем. На лестнице Тучка отказалась подниматься. Пришлось нести. Тут я поняла, что новая жизнь заботится и о моей мускулатуре.
Царевна на ватнике
Дома Тучка быстро прошла на свой ватник, легла и замерла, как сфинкс.
Я присела на корточки рядом и разглядывала ее. Сейчас, когда она успокоилась, я заметила, какая она красивая! Подростковая нескладность никуда не делась, но все равно в ней было что-то не собачье, а оленье. Маленькая аккуратная голова с огромными остроконечными ушами. Узкая мордочка. Влажные темные глаза, будто подведенные углем. Царевна.
Такой бы собаке на шелковых подушках лежать. Есть с серебряной миски из рук прислуги. А она попала к нам: у нас прислуги нет, зато есть печка, кот и бабка с давлением. Что я ей могу дать? Зачем я ее взяла? Может, подождала бы еще день-два, и нашелся бы человек получше. А я поторопилась. Украла у собаки надежду.
Мне стало так тошно, что я всхлипнула.
– Что нам с тобой делать, горе мое? – спросила я и протянула руку.
И собака, которой было, наверное, гораздо хуже, чем мне, посмотрела на меня влажными глазами, ткнулась носом в ладонь и вильнула хвостом. Один раз. Робко.
Она утешала меня. Несчастная, неприкаянная, она утешала меня.
Генерал знакомится
Есть специально приготовленную кашу Тучка отказалась. Вернее, из вежливости съела пару ложек, не вставая с ватника, и отвернулась.
Зато нашелся кот. Он сидел посреди кухни с таким видом, будто никуда и не пропадал. Ждал завтрак.
– Ты где пропадал, разбойник? – спросила я.
– Мя, – холодно ответил Генерал, что означало: «Тебе не понять».
Аппетита он не потерял. Съел свою порцию, потом ленивой походкой подошел к собачьей миске и вылизал остатки каши.
– Это не твоя миска! – возмутилась я. – Теперь ты тут не один хозяин, понял? Пойдем знакомиться.
Я подхватила его под тяжелое пузо и понесла в комнату.
– Мууу-ау, – угрожающе протянул Генерал, оказавшись перед Тучкой.
Собака вежливо отвела глаза и сглотнула.
– Мууу-ау, – повторил кот, хлеща хвостом по бокам.
Он явно требовал ответа на вопрос: «Какого лешего ты тут делаешь?»
Тучка не выдержала давления. Встала и попыталась уйти с незаконно занятой жилплощади. Свалить вину на меня, которая ее сюда силком притащила, она не смогла, ей не позволила врожденная вежливость.
Я погрозила коту пальцем:
– Но-но, нашелся тут диктатор. Не смей обижать Тучку. У меня есть тряпка. И брызгалка.
Я показала ему тряпку и пульверизатор, которые лежали у меня под рукой постоянно. Потому что иначе с этим зверем было не справиться. Раз пять в день Генерал воображал себя охотником и бросался на пробегающую дичь, то есть на мои ноги. Нападал всерьез, до первой крови. Продолжил бы и дальше, но потом его настигал холодный душ из пульверизатора. Тогда он нехотя уходил с поля битвы и скрывался в углу, кашляя от оскорбленного достоинства.
Генерал посмотрел на брызгалку, вздыбил шерсть и боком удрал на печку.
Оставить одних
Мне пора было на работу. Как оставить их вместе?
Тучка, похоже, кошек не ела. Но насчет кота у меня были сомнения: кто кого съест.
Я взяла собаку за ошейник и пошла стучаться к внуку.
В седьмом часу утра Костя был неприветлив и ничего не понимал. Он никак не мог взять в толк, какую собаку и от какого кота он должен охранять до моего возвращения. Поэтому говорил громко и сердито. Тучка, только что пережившая встречу с Генералом, окончательно потеряла присутствие духа: поджала хвост и снова превратилась в четырехногого паука.
Я решительно расстелила ватник у стены, усадила на него собаку.
– Если с ней что-нибудь случится, – пригрозила я, – я сама поеду в приют, залезу в вольер и помру от воспаления почек.
И закрыла за собой дверь.
Весь день на работе я не находила себе места. Одна за другой в голове рисовались картины ужасного смертоубийства. То задушенный кот. То растерзанная на лоскутки собака. Каждые пять минут я хваталась за сердце, а читательницы смотрели на меня с испугом.
Едва дождавшись окончания смены, я побежала домой.
Озеро
Дом встретил меня тишиной. Я заглянула в комнату: ни трупов, ни крови.
– Эй! – позвала я. – Где все?
– Я здесь, – откликнулся Костя.
– А Тучка?
– Не знаю, – безмятежно ответил он.
Я снова схватилась за сердце.
– Как не знаешь? Почему ты ее выпустил?
– Она не хотела у меня сидеть, – Костя выглянул в коридор. – Скулила и просилась. Что мне, силой ее держать? Да не переживай, небось под диваном лежит.
Мы заглянули под диван. У самой стены скрючилась собака. Из темноты на нас блестели два глаза.
– Ты ее выгуливал днем? – спросила я.
– Почему я? Это твоя собака.
– Почему моя? Она общая.
– Нет уж, – Костя поднялся, – ты ее взяла, значит, ты и хозяйка. А у меня уроки.
Возразить было нечего.
– Как же ты терпела, бедная? – вздохнула я. – Пойдем, покормлю и выведу.
Но, зайдя на кухню, я сразу поняла, как она терпела. Посреди кухни раскинулось озеро. Лужей это назвать было нельзя. Лужа – это то, что кот иногда оставляет по углам. А тут было настоящее озеро с волнами и берегом.
Я вздохнула и пошла за ведром и тряпкой.
Поселок говорит
Дом у нас стоял на самой людной улице. Сразу за калиткой начинался шум: ходили люди, ехали трактора, лаяли чужие собаки. Утром мы гуляли сравнительно спокойно, но днем Тучка пришла в такую же панику, как накануне. Заметалась на поводке, пытаясь удрать сразу во все стороны. Мне пришлось подтянуть ее вплотную, чтобы не мешать прохожим.
С трудом добрели до перекрестка и свернули в проулок, где потише.
Возле нас остановилась баба Дуся с соседней улицы, закутанная в три платка.
– Молодая собака, – заметила она. – Ей бегать надо. А ты ее на привязи держишь. Вон, шею вытянула, того и гляди удавится. Отпусти, пусть порезвится.
– Она еще не привыкла, – объяснила я. – Деревенская, боится людей.
Баба Дуся ушла, качая головой. Но вскоре подошел дядя Фёдор, сосед, держащий кур.
– Ты чего собаку мучаешь? – укорил он. – Дай ей свободу!
– Не могу отпустить, – сквозь зубы ответила я. – Она меня с ног собьет. Она боится, потому и рвется.
– Э-эх, – сказал Фёдор. – Заведут, а потом выбрасывают.
Метров через пять другая женщина спросила, не задохнется ли мой пес. А потом хотел подойти какой-то парень, но я посмотрела на него так, что он мгновенно перешел на другую сторону.
Остальные люди оставляли свое мнение при себе, но смотрели на нас все: на собаку с сочувствием, на меня с осуждением.
Когда мы вернулись, я глянула в зеркало. Лохматая краснолицая цыганка. Чувствовала я себя так, будто разгрузила пару вагонов, причем незаконно и при народе.
Тучка подождала, пока я отстегну поводок, и сразу залезла обратно под диван.
Рычание
Вечером позвонила Оля.
– Как вы там? Как Тучка? Справляетесь?
– Не очень, – призналась я. – Она дико тянет на прогулке. Не ест. Лежит под диваном. Мне кажется, ей у нас не нравится.
– Понимаю, – вздохнула Оля. – Она боится машин. И людей. Нужно терпение. Это только первый день. Завтра все будет по-другому. А я вам говорила, что у нее была идеальная хозяйка? Жаль, что аллергия…
Слово «идеальная» вонзилось мне под ребро. Я сглотнула.
– Мы не отчаиваемся, – сказала я. – Спасибо.
И пошла гулять, играть в «перетяни поводок».
Следующий день оказался хуже вчерашнего. Тучка сидела под диваном и ничего не ела. Кот шатался по параллельным мирам, появляясь лишь затем, чтобы пометить территорию и съесть порцию за двоих. А потом случилось страшное.
Костя вышел на кухню. И вдруг из-под дивана раздалось низкое, глухое рычание.
– Это что еще? – удивилась я.
– Она на меня рычит, – пожаловался Костя. – С самого утра.
Я заглянула под диван. Тучка вежливо шевельнула хвостом и облизнулась.
– Выйди еще раз, – попросила я внука.
Костя ушел в комнату и вышел снова. Тучка зарычала, глядя мне прямо в глаза.
– Да ладно, – сказал Костя. – Она же не кидается. Просто рычит.
– Только не хватало, чтобы кидалась!
Тренировка
Я вытащила Тучку из-под дивана и привязала поводок к дверной ручке. Костя ушел и вышел снова. Тучка зарычала, на этот раз отводя глаза.
Я решила, что проблему надо давить в зародыше.
– Костя хороший, Костя друг! – вопила я, бросаясь на внука с крепкими объятиями.
– Фу, баба, что за нежности, – кривился он и отбивался.
– Терпи. Это для положительного примера. Давай еще разок.
Тучка с недоумением следила за церемонией встречи, повторявшейся снова и снова. Рычать она перестала, кажется, просто от удивления. Но Костя, потеряв терпение, поставил в наших тренировках точку. Он зарычал не хуже собаки и хлопнул дверью у меня перед носом.
Я так и не поняла, решила проблему или усугубила, поэтому оставила попытки.
А Оля потом объяснила:
– Тучка вообще боится мужчин. Видно, обидел кто-то. Со временем пройдет.
– Могли бы и раньше сказать, – пробормотала я.
– А разве я не говорила? – удивилась Оля.
Я промолчала. С Тучкой у меня становилось слишком много «а разве я не говорила».
Шлейка
Решив облегчить Тучке прогулки, я пошла в соседний поселок, где был магазинчик «Всё для животных». Хотела купить шлейку, чтобы не давить собаке горло. Но в шлейках я ничего не понимала, поэтому взяла Тучку с собой, чтобы примерить на месте.
Как мы дошли, лучше не рассказывать, это слишком долгая и грустная история. Скажу только, что в магазин я внесла ее на руках. Не знаю, почему магазин показался ей таким страшным. Она тряслась, упиралась всеми четырьмя лапами и даже хвостом.
– Ой, какая лапочка! – воскликнула продавщица, глядя, как я вваливаюсь в двери с брыкающимся серым чудовищем.
– Шлейку по размеру, – прохрипела я. – Пожалуйста, быстрее.
Странное дело, но в шлейке Тучка успокоилась. Мы дошли до дома почти спокойно. Это и заставило меня совершить ошибку.
Поле
На окраине нашего поселка тянулось большое заснеженное поле. Тихое, безлюдное, без машин. Я подумала, что собаке надо хоть раз размяться: все на поводке да на поводке.
Мы вышли за околицу. Я осмотрелась, убедилась, что никого нет, и отстегнула карабин. Не успела сказать «иди погуляй» – Тучка сорвалась с места как выпущенная из лука стрела.
Через секунду она была уже у дальнего края поля. Потом развернулась и пронеслась мимо меня, оставив вихрь снега. Потом снова умчалась. Я пыталась звать, но звать пулю бесполезно.
Оставалось стоять, обреченно ждать и готовить речь: «Здравствуйте, Оля. Я потеряла вашу собаку, не продержав и недели».
Минут через сорок Тучка устала. Но возвращаться не собиралась. Она принялась прочесывать кусты вдоль дальнего забора. Я кричала, уговаривала, делала вид, что ухожу, а потом пыталась подкрасться. Все это выглядело нелепо и жалко.
В конце концов мы дошли до задворок чужого огорода, и Тучка вдруг нырнула под забор. Я услышала переполох: громкий, куриный, истерический.
– Фууу! – завопила я, подбегая.
Курица
Я никогда не думала, что способна на такой рывок. Перемахнуть через жердь, пробежать через чужой огород и успеть схватить собаку за шлейку за секунду до того, как…
Нет, постойте. Лучше по порядку.
Во дворе у дяди Фёдора посреди снега стояла курица. Белая, толстая, возмущенная до глубины души. Она кудахтала так, что слышно было, наверное, в соседней области. А перед ней, с видом человека, совершившего подвиг, сидела Тучка. В зубах, осторожно, как нежное яйцо, она держала куриное перо.
Кроме пера, на курице не было никаких потерь. Но и этого хватило, чтобы отвести меня на пару минут в состояние тихого безумия.
– Тучка! – прошептала я.
Собака обернулась. «Ты видишь? – говорил ее взгляд. – Я поймала. Это тебе».
Дядя Фёдор вышел на крыльцо с вилами и остановился. Он смотрел на меня, на собаку, на перо. Потом на курицу, которая продолжала возмущаться.
– Твоя? – спросил он.
– Моя. – Я уже прикидывала, сколько стоит курица. – Простите. Я заплачу.
– Не надо, – махнул рукой Фёдор. – Она у меня уже старая. Давно пора в суп. Только не ори. А то у нее яйценоскость упадет.
Я приволокла Тучку домой. Всю дорогу она шла рядом с видом победителя.
Звонок
Едва я рухнула на диван, как позвонила Оля.
– Как вы сегодня? Справляетесь?
Я вдохнула, чтобы бодро выдохнуть «Справляемся, а как же!». Но выдохнулось у меня совсем другое:
– Нет, Оля. Все плохо. Тучка сидит под диваном, ничего не ест дома, а на улице хватает любую дрянь. Не слушается. Сегодня убежала в поле, потом полезла к соседу в курятник. Я, наверное, взялась за то, что мне не по силам. Может, объявим о новой семье? Вдруг найдется та, которой она подойдет больше?
– Ой, как жаль, – огорчилась Оля. – А я думала, все наладилось. Может, подождем еще? По-моему, вы друг другу подходите.
– Мне хочется так думать, – сказала я. – Я не отказываюсь. Она мне очень нравится. Просто я, видимо, не умею быть хозяйкой.
– Хорошо. Я вас услышала. Завтра переговорю с куратором.
Я нажала отбой. Положила телефон на колени. И заплакала.
Пришел Костя. Постоял, потоптался. Потом неловко погладил меня по голове.
– Ничего, баб, – пробасил он смущенно. – Прорвемся.
Пошел в коридор, взял тряпку и вытер очередную лужу.
Ночью
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и думала, что вот оно как вышло. Собака, которая казалась подарком судьбы, оказалась мне не по зубам. С самого начала все пошло вкривь. И не просто неудачное начало, а полный провал. Ей нужна твердая мужская рука. Ей нужен человек сильный. А я только и умею, что вытирать лужи и хворать.
Часы пробили полночь. И вдруг под диваном скрипнули когти по полу.
Тучка выползла из своего убежища. Подошла. Осторожно положила голову на край моей постели. Ткнулась носом в руку. Холодным, влажным.
Я откинула одеяло. Тучка забралась на кровать. Прижалась ко мне теплым шерстяным боком. Я почувствовала, как в груди поднимается что-то большое и мягкое. Обняла ее. Стала чесать за огромными ушами. Она вытянулась во всю длину и положила на меня длинные лапы.
Я шмыгнула носом и неуверенно улыбнулась.
А потом раздался шорох. Откуда-то из темноты возник Генерал. Запрыгнул на кровать, брезгливо обошел собаку и, укоризненно кашлянув мне в ухо, устроился на подушке у меня над головой.
Я лежала между ними, не смея шевельнуться, слушала два дыхания и думала: «А кто сказал, что у меня слабая рука? Ничего она не слабая. Ничего не потеряно. Подумаешь, провальное начало. Со всяким бывает».
«Это моя собака, – решила я. – Никому я ее не отдам».
Решение куратора
На следующий день позвонила куратор, Лидия Петровна. Спросила, оставим ли мы собаку у себя, пока она будет подыскивать хозяев, или нас надо разгрузить.
– Отбой, – сказала я уверенно. – Никаких объявлений. Мы оставляем Тучку. И обещаем сделать ее счастливой.
– Вы уверены? – с сомнением спросила Лидия Петровна.
– Да. Это же не просто собака. Разве от такой можно отказаться?
Мне кажется, она тогда не до конца поверила. Еще не раз звонила потом, спрашивала, как дела, давала советы, подбадривала, пока не убедилась, что мы на верном пути.
А мы пошли вперед. Медленно, со скрипом. Лечили Тучке почки. Учили не подбирать с земли всякую дрянь. Учили не убегать на прогулке. Пробовали разные способы воспитания, тысячу раз ошибались, ссорились, мирились и учились понимать друг друга.
Не скажу, что было просто. Собака, выросшая в приюте, не такая, как щенок из семьи. У нее нет запаса доверия. У нее другой опыт. Отчаяние накрывало меня еще не раз.
Но каждую ночь я слышала в темноте цоканье когтей. И знала: она придет.
Три года спустя
Сейчас, когда я вам это рассказываю, Тучке три года. За окном не февраль, а июль. Настроение у меня лучше, чем в тот слякотный день. В пятне солнечного света лежит собака, а у нее под боком, развалившись, спит рыжий кот, которому уже шестнадцать. Мы с Костей сидим на диване и отдуваемся: только что вымыли полы. Полы пришлось мыть потому, что до этого мыли собаку.
Такое уж это дело, мытье собаки: после него приходится мыть всё остальное. А перед этим… Впрочем, лучше по порядку.
Началось с того, что в воскресенье утром мы с внуком поспорили, чья очередь гулять с собакой. Я слегка проспала и увидела его уже в прихожей, с поводком в руках.
– Эй! – сказала я, хватаясь за поводок. – У меня на утро планы! Я хотела сходить к дальнему лугу!
– Так ты же спишь! – возмутился Костя. – И у нас планы. Мы идем на речку.
– На речку ей нельзя без меня!
– Это общая собака! Мы пошли. Завтра погуляешь.
Я сменила тактику и перешла на жалость:
– А если завтра дождь? Ты же знаешь, как легко я простужаюсь.
– Не ври, – сказал внук, но поводок все же отдал. – Ты стала здоровее меня.
Речка
Мы пошли на речку втроем. Тучка летела вперед, оглядываясь, не отстали ли мы, и каждый раз делала такое лицо, будто спрашивала: «Ну что вы там копаетесь?»
Костя тоже вытянулся за эти три года: перерос меня на голову, сменил голос и теперь басил так, что Тучка поначалу вздрагивала. Но потом привыкла. Он первым стал выводить ее на прогулку, сам, без напоминаний. Не признавался, что ему это нравится. Только однажды обронил: «Хоть какая-то польза от вашего приюта».
Речка текла тихая, прозрачная, с песчаными отмелями. Мы расположились на берегу. Я расстелила покрывало и достала термос, а Костя пошел с Тучкой к воде.
Тучка зашла в воду по колено, оглянулась на нас и вдруг присела, как человек, собирающийся нырнуть. Потом с разбегу бросилась в реку и поплыла. Уши у нее намокли и прилипли к голове, а на лице было написано полное счастье.
– Тучка! – крикнул Костя. – Назад!
Она вернулась. Выскочила на берег, встряхнулась, окатив нас фонтаном брызг, и посмотрела с таким видом, будто это не она виновата, а река слишком мокрая.
– Вот и вымыла, – вздохнул Костя.
– Не только вымыла, – сказала я. – Теперь она пахнет рекой на всю квартиру.
Вечер на веранде
К вечеру мы вернулись домой. Я постелила на веранде старое покрывало. Тучка завалилась на него и вытянула тонкие лапы. Генерал, которому на старости лет стало холодно даже летом, перебрался к ней под бок и положил лапу ей на спину.
Костя вышел с чашкой чая и сел рядом.
– Баб, ты помнишь, как мы ее сюда привели?
– Помню.
– Я тогда думал, это самая дурацкая идея в твоей жизни.
– А сейчас?
Он помолчал. Посмотрел на собаку, на кота, на мои ноги, торчавшие из-под пледа.
– Сейчас думаю, что не самая.
Я улыбнулась.
– А ты знаешь, – добавил он, – я тогда в тот вечер, когда пошел с тобой за ней… Я думал, ты там дрогнешь и откажешься. Я ж тебя знаю. А ты пошла. И я подумал: ладно. Значит, надо.
– Ты мне ничего не сказал.
– А что говорить. – Он пожал плечами. – Ты и так все понимала.
Тучка во сне дернула лапой и тихонько вздохнула. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова зажмурился.
– Знаешь, баб, – сказал Костя после паузы, – мне иногда кажется, она тоже нас выбирала. Не только мы ее.
– Может быть, – согласилась я.
За окном потянуло вечерней прохладой. Где-то далеко залаяла чужая собака, и Тучка, не просыпаясь, шевельнула ухом. Но не вскочила. Не встала. Не бросилась искать, куда бежать. Она знала: бежать больше некуда и незачем. Все, что нужно, у нее уже есть.
– Погуляешь с ней завтра утром? – спросила я. – А то я что-то устала.
– Почему я? – привычно возмутился он. – Это же твоя собака.
– Это наша собака, – сказала я.
Костя ничего не ответил. Только снисходительно улыбнулся и подтянул плед повыше. На всех нас.
Прошло четыре дня. Я терпела. Под постом комментариев становилось все меньше, хозяин не находился.
На пятый день я не выдержала и позвонила по указанному номеру. Ответил молодой женский голос:
– Алло, волонтер Оля слушает.
– Я насчет Тучки, – сказала я, и голос у меня предательски дрогнул.
– Тучка ждет хозяина, – обрадовалась Оля. – Только она сейчас болеет и может делать лужи в доме. Вы к этому готовы?
Я скрипнула зубами. Нет, я не была готова. Мне и котовых луж за глаза хватало. Но собака шла в комплекте со своими лужами, и деваться мне было некуда.
– А что, больше никто не звонил?
– Звонили. Семья с тремя детьми, но я отказала. Тучка пугливая, ей нужна тишина. Звонил еще мужчина, одинокий. Ему друг нужен. Это подходит. Но он сказал, что подумает. И не перезванивает.
Я вдруг поняла, что всем сердцем ненавижу этого одинокого мужчину. Совершенно незнакомого. Без всякой причины.
– Хорошо, – сказала я. – Мы тоже подождем. Вдруг найдется хозяин лучше нас. У нас ведь кот.
– Тучка с кошками ладит, – успокоила Оля.
– Да, но мы подождем. Хорошо?
– Хорошо, – не стала спорить она. – Но через две недели я уеду. Если никто не заберет, Тучка вернется в приют.
– В приют ей нельзя, – сказала я, невольно потирая поясницу. – Почкам холод вреден.
– Да, знаю. Но что поделать.
Повесив трубку, я долго сидела, глядя в стену. Потом сказала сама себе:
– Дура старая.
Решение
Еще два дня меня хватило. На третий я поймала себя на том, что хожу по дому и вслух уговариваю никого: «Время есть. Впереди целая неделя. Не торопись, Тамара».
А потом я взяла телефон и набрала Олю.
– Тучку забрали?
– Нет.
– А тот мужчина, одинокий?
– Больше не звонил. Наверное, передумал.
– А другие?
– Больше никто.
В голове пронеслись картинки: ведро с тряпкой, прикованное к моей руке; шипящий кот с поднятой шерстью; пустой кошелек. И все это перебивалось одной мыслью: «Что ты делаешь, остановись».
– Мы ее берем, – выдохнула я.
– Можно на передержку, – осторожно сказала Оля. – Не насовсем. Попробуете, а если не сможете, мы другого хозяина найдем.
Мне стало немного стыдно. Видно, я думала так громко, что мысли долетели до нее по проводам.
Телефон стоял на громкой связи. Костя, сидевший рядом, все слышал. Смотрел на меня с огромным осуждением. Но молчал.
Я решила рискнуть.
– Мы приедем за ней сегодня. Вдвоем с внуком.
Я зажмурилась в ожидании бури.
Костя только молча встал и пошел искать шапку.
Паук с четырьмя ногами
В тот вечер мело. Ветер швырял в лицо колючий снег, фонари раскачивались, и мы вдвоем с Костей шли по скользкой улице за собакой. Он, который терпеть не может гулять и вообще не жалует живность, брел рядом, отворачиваясь от ветра. Я ни о чем не спрашивала. Наверное, мне просто повезло.
Адрес оказался в соседнем поселке, и добирались мы туда на попутке. Потом еще плутали между гаражами: Оля объясняла по телефону, мы не понимали. Наконец свернули за угол и увидели в свете фонаря женщину в красной куртке. А на поводке у нее стояло… нечто.
Огромный паук. Паук-инвалид. С четырьмя ногами вместо восьми. Он замер в сугробе, поднял на длинных суставчатых лапах крошечное тельце и мелко дрожал.
Мы встали как вкопанные.
– Это что? – шепотом спросил Костя.
– Собака, – так же шепотом ответила я, сама себе не веря.
– Почему она такая?
Я пригляделась. Остренькая головка. Тощий хвост между ног. Торчащие уши. Эти приметы меня успокоили.
– Она же щенок, – философски заметила я, косясь на такую же нескладную фигуру внука. – Подросток. Подрастет, выправится.
Оля заметила нас и замахала рукой.
– Вот и вы! Знакомьтесь, это Тучка.
Вблизи стало понятно, почему издали она казалась такой нелепой. Собака была не просто тонкая. Она вся скрючилась от страха: хвост поджат, живот втянут, спина дугой. Я протянула руку, и Тучка из вежливости обнюхала ее, а потом потянула поводок прочь, к дороге, к спасению.
Дорога домой
– Она выросла в приюте за городом, – объясняла Оля, придерживая поводок. – Для нее все городское – шум и ужас. Привыкнет. Ну что, берете?
Я кивнула. А что тут скажешь? Маленькое несчастное существо. И несчастные большие мы. Но у нас есть дом, у нас есть печка, у нас есть еда, а у нее нет ничего.
Шли пешком: кто знает, как она отнесется к машине. К счастью, идти было недалеко. Но стоило нам выйти на улицу, где ездили машины, как Тучка пришла в исступление. Забилась, рванулась, вытаращила глаза. Оля еле удерживала ее и успевала при этом весело болтать, отворачиваясь от ветра:
– Тучку уже два раза брали и возвращали. В первый раз из-за луж. У нее с почками проблемы, я вам таблетки дам. Во второй раз у нее была замечательная хозяйка, девушка молодая, со своей машиной. Возила на речку. А потом у нее аллергия на шерсть началась.
Я загрустила. Идеальная хозяйка. А тут мы: бабка с одышкой и подросток, у которого нет желания ни гулять, ни разговаривать. Что мы можем?
Собака была ростом Оле по колено, тонкая, но с такой силой, что казалось, в ней сидит маленький трактор. Оля бежала за ней, как за боксером, а Тучка рвалась вперед, вытянув шею, потом вдруг резко кидалась назад и повисала на поводке.
– Не бойтесь, тяните! – подбадривала Оля. – Шея у собак крепкая, голову не оторвете.
Я с сомнением прищурилась. Оля протянула мне поводок:
– Держите ближе к ноге.
Я не успела. Меня понесло за серым паровозом по льду. Мы обгоняли едущий по дороге трактор.
– Ближе к ноге! – кричала Оля.
– А-а-а! – кричала я.
– Баба, держись! – кричал внук.
Он догнал меня, вцепился в поводок, и вдвоем у нас кое-как получилось усмирить тощего щенка.
Запах кота
Всю дорогу я училась управлять собакой. Против меня было все: гололед, ветер и сапоги на скользкой подошве, которые я надела специально, чтобы произвести на собаку хорошее впечатление.
Тучка хрипела, но не сдавалась. «Меня ведут на смерть, – сообщала каждая ее шерстинка. – Но я буду бежать до конца. Живой не дамся!»
Костя держал меня за локоть, чтобы я не съехала с тротуара под колеса. Оля бегала вокруг и переживала за каждого из нас.
Таким безумным отрядом мы дотащились до нашего дома.
– Давайте я с вами зайду, – встревоженно сказала Оля, глядя на мое измученное лицо.
Зашли в дом. Я открыла дверь. И тут Тучка сделала мощный рывок назад, чуть не выдернув мне плечо. Заскребла когтями по полу, потянула к лестнице.
Я сразу поняла, в чем дело. Запах. Для нас он не ощущался, а для нее это был как удар током. За тринадцать лет весь наш дом пропитался духом гордого и непокоренного рыжего зверя, и собака, едва вдохнув его, поняла, что сюда ей нельзя.
Мне до слез стало жалко эту малышку, мотавшуюся от одних людей к другим, больную, ничего не понимающую. Ей отчаянно хотелось назад, туда, где уже все знакомо. Или вообще куда угодно, только не сюда.
Но отступать было поздно.
– Заходи, Тучка, – сказала я как можно ласковее. – Ничего. Привыкнешь.
Оля подтолкнула ее в спину. Дверь закрылась.
Первая ночь
Ночь прошла на удивление тихо.
Кот, которого я боялась больше всего, словно испарился. Я искала его под кроватью, за печкой, на шкафу, в корзине с бельем, но Генерала не было нигде. Даже его кашля не было слышно. Я испугалась, что он выскочил в подъезд, но тут наступила босой ногой в свежую, еще теплую лужицу у порога.
«Здесь, – подумала я с облегчением. – Жив, разбойник». И впервые с благодарностью вытерла кошачью метку.
Тучка, измученная переживаниями, без сопротивления легла на старый ватник, который я расстелила у печки, и тут же уснула. Никто не скулил, не шипел и не шевелился.
А в пять утра в мою спящую ладонь ткнулся холодный нос.
Я открыла глаза, посмотрела на часы и поняла, что новая жизнь стучится в дверь, чтобы принести возможное счастье и обязательное самопожертвование.
– Пошли, собака, – сказала я, спуская ноги с кровати.
Сейчас я с удовольствием выхожу на рассвете и дышу заспанной свежестью. А тогда утро показалось мне худшим местом на свете. Я ежилась, спотыкалась и скользила за собакой, которая энергично тянула вперед. И довольно быстро поняла, куда мы идем: Тучка тянула по вчерашнему маршруту, назад. К Оле. К приюту. Куда угодно.
– Э нет, – сказала я, хватаясь за забор. – Не пойдет.
Тучка оглянулась.
«Да!» – светилось в ее взгляде.
– Не-ет, – твердо повторила я, чтобы убедить саму себя. – Давай сделай свои дела, и пойдем домой.
Мы бродили по улице, то я тянула, то она, и вернулись ни с чем. На лестнице Тучка отказалась подниматься. Пришлось нести. Тут я поняла, что новая жизнь заботится и о моей мускулатуре.
Царевна на ватнике
Дома Тучка быстро прошла на свой ватник, легла и замерла, как сфинкс.
Я присела на корточки рядом и разглядывала ее. Сейчас, когда она успокоилась, я заметила, какая она красивая! Подростковая нескладность никуда не делась, но все равно в ней было что-то не собачье, а оленье. Маленькая аккуратная голова с огромными остроконечными ушами. Узкая мордочка. Влажные темные глаза, будто подведенные углем. Царевна.
Такой бы собаке на шелковых подушках лежать. Есть с серебряной миски из рук прислуги. А она попала к нам: у нас прислуги нет, зато есть печка, кот и бабка с давлением. Что я ей могу дать? Зачем я ее взяла? Может, подождала бы еще день-два, и нашелся бы человек получше. А я поторопилась. Украла у собаки надежду.
Мне стало так тошно, что я всхлипнула.
– Что нам с тобой делать, горе мое? – спросила я и протянула руку.
И собака, которой было, наверное, гораздо хуже, чем мне, посмотрела на меня влажными глазами, ткнулась носом в ладонь и вильнула хвостом. Один раз. Робко.
Она утешала меня. Несчастная, неприкаянная, она утешала меня.
Генерал знакомится
Есть специально приготовленную кашу Тучка отказалась. Вернее, из вежливости съела пару ложек, не вставая с ватника, и отвернулась.
Зато нашелся кот. Он сидел посреди кухни с таким видом, будто никуда и не пропадал. Ждал завтрак.
– Ты где пропадал, разбойник? – спросила я.
– Мя, – холодно ответил Генерал, что означало: «Тебе не понять».
Аппетита он не потерял. Съел свою порцию, потом ленивой походкой подошел к собачьей миске и вылизал остатки каши.
– Это не твоя миска! – возмутилась я. – Теперь ты тут не один хозяин, понял? Пойдем знакомиться.
Я подхватила его под тяжелое пузо и понесла в комнату.
– Мууу-ау, – угрожающе протянул Генерал, оказавшись перед Тучкой.
Собака вежливо отвела глаза и сглотнула.
– Мууу-ау, – повторил кот, хлеща хвостом по бокам.
Он явно требовал ответа на вопрос: «Какого лешего ты тут делаешь?»
Тучка не выдержала давления. Встала и попыталась уйти с незаконно занятой жилплощади. Свалить вину на меня, которая ее сюда силком притащила, она не смогла, ей не позволила врожденная вежливость.
Я погрозила коту пальцем:
– Но-но, нашелся тут диктатор. Не смей обижать Тучку. У меня есть тряпка. И брызгалка.
Я показала ему тряпку и пульверизатор, которые лежали у меня под рукой постоянно. Потому что иначе с этим зверем было не справиться. Раз пять в день Генерал воображал себя охотником и бросался на пробегающую дичь, то есть на мои ноги. Нападал всерьез, до первой крови. Продолжил бы и дальше, но потом его настигал холодный душ из пульверизатора. Тогда он нехотя уходил с поля битвы и скрывался в углу, кашляя от оскорбленного достоинства.
Генерал посмотрел на брызгалку, вздыбил шерсть и боком удрал на печку.
Оставить одних
Мне пора было на работу. Как оставить их вместе?
Тучка, похоже, кошек не ела. Но насчет кота у меня были сомнения: кто кого съест.
Я взяла собаку за ошейник и пошла стучаться к внуку.
В седьмом часу утра Костя был неприветлив и ничего не понимал. Он никак не мог взять в толк, какую собаку и от какого кота он должен охранять до моего возвращения. Поэтому говорил громко и сердито. Тучка, только что пережившая встречу с Генералом, окончательно потеряла присутствие духа: поджала хвост и снова превратилась в четырехногого паука.
Я решительно расстелила ватник у стены, усадила на него собаку.
– Если с ней что-нибудь случится, – пригрозила я, – я сама поеду в приют, залезу в вольер и помру от воспаления почек.
И закрыла за собой дверь.
Весь день на работе я не находила себе места. Одна за другой в голове рисовались картины ужасного смертоубийства. То задушенный кот. То растерзанная на лоскутки собака. Каждые пять минут я хваталась за сердце, а читательницы смотрели на меня с испугом.
Едва дождавшись окончания смены, я побежала домой.
Озеро
Дом встретил меня тишиной. Я заглянула в комнату: ни трупов, ни крови.
– Эй! – позвала я. – Где все?
– Я здесь, – откликнулся Костя.
– А Тучка?
– Не знаю, – безмятежно ответил он.
Я снова схватилась за сердце.
– Как не знаешь? Почему ты ее выпустил?
– Она не хотела у меня сидеть, – Костя выглянул в коридор. – Скулила и просилась. Что мне, силой ее держать? Да не переживай, небось под диваном лежит.
Мы заглянули под диван. У самой стены скрючилась собака. Из темноты на нас блестели два глаза.
– Ты ее выгуливал днем? – спросила я.
– Почему я? Это твоя собака.
– Почему моя? Она общая.
– Нет уж, – Костя поднялся, – ты ее взяла, значит, ты и хозяйка. А у меня уроки.
Возразить было нечего.
– Как же ты терпела, бедная? – вздохнула я. – Пойдем, покормлю и выведу.
Но, зайдя на кухню, я сразу поняла, как она терпела. Посреди кухни раскинулось озеро. Лужей это назвать было нельзя. Лужа – это то, что кот иногда оставляет по углам. А тут было настоящее озеро с волнами и берегом.
Я вздохнула и пошла за ведром и тряпкой.
Поселок говорит
Дом у нас стоял на самой людной улице. Сразу за калиткой начинался шум: ходили люди, ехали трактора, лаяли чужие собаки. Утром мы гуляли сравнительно спокойно, но днем Тучка пришла в такую же панику, как накануне. Заметалась на поводке, пытаясь удрать сразу во все стороны. Мне пришлось подтянуть ее вплотную, чтобы не мешать прохожим.
С трудом добрели до перекрестка и свернули в проулок, где потише.
Возле нас остановилась баба Дуся с соседней улицы, закутанная в три платка.
– Молодая собака, – заметила она. – Ей бегать надо. А ты ее на привязи держишь. Вон, шею вытянула, того и гляди удавится. Отпусти, пусть порезвится.
– Она еще не привыкла, – объяснила я. – Деревенская, боится людей.
Баба Дуся ушла, качая головой. Но вскоре подошел дядя Фёдор, сосед, держащий кур.
– Ты чего собаку мучаешь? – укорил он. – Дай ей свободу!
– Не могу отпустить, – сквозь зубы ответила я. – Она меня с ног собьет. Она боится, потому и рвется.
– Э-эх, – сказал Фёдор. – Заведут, а потом выбрасывают.
Метров через пять другая женщина спросила, не задохнется ли мой пес. А потом хотел подойти какой-то парень, но я посмотрела на него так, что он мгновенно перешел на другую сторону.
Остальные люди оставляли свое мнение при себе, но смотрели на нас все: на собаку с сочувствием, на меня с осуждением.
Когда мы вернулись, я глянула в зеркало. Лохматая краснолицая цыганка. Чувствовала я себя так, будто разгрузила пару вагонов, причем незаконно и при народе.
Тучка подождала, пока я отстегну поводок, и сразу залезла обратно под диван.
Рычание
Вечером позвонила Оля.
– Как вы там? Как Тучка? Справляетесь?
– Не очень, – призналась я. – Она дико тянет на прогулке. Не ест. Лежит под диваном. Мне кажется, ей у нас не нравится.
– Понимаю, – вздохнула Оля. – Она боится машин. И людей. Нужно терпение. Это только первый день. Завтра все будет по-другому. А я вам говорила, что у нее была идеальная хозяйка? Жаль, что аллергия…
Слово «идеальная» вонзилось мне под ребро. Я сглотнула.
– Мы не отчаиваемся, – сказала я. – Спасибо.
И пошла гулять, играть в «перетяни поводок».
Следующий день оказался хуже вчерашнего. Тучка сидела под диваном и ничего не ела. Кот шатался по параллельным мирам, появляясь лишь затем, чтобы пометить территорию и съесть порцию за двоих. А потом случилось страшное.
Костя вышел на кухню. И вдруг из-под дивана раздалось низкое, глухое рычание.
– Это что еще? – удивилась я.
– Она на меня рычит, – пожаловался Костя. – С самого утра.
Я заглянула под диван. Тучка вежливо шевельнула хвостом и облизнулась.
– Выйди еще раз, – попросила я внука.
Костя ушел в комнату и вышел снова. Тучка зарычала, глядя мне прямо в глаза.
– Да ладно, – сказал Костя. – Она же не кидается. Просто рычит.
– Только не хватало, чтобы кидалась!
Тренировка
Я вытащила Тучку из-под дивана и привязала поводок к дверной ручке. Костя ушел и вышел снова. Тучка зарычала, на этот раз отводя глаза.
Я решила, что проблему надо давить в зародыше.
– Костя хороший, Костя друг! – вопила я, бросаясь на внука с крепкими объятиями.
– Фу, баба, что за нежности, – кривился он и отбивался.
– Терпи. Это для положительного примера. Давай еще разок.
Тучка с недоумением следила за церемонией встречи, повторявшейся снова и снова. Рычать она перестала, кажется, просто от удивления. Но Костя, потеряв терпение, поставил в наших тренировках точку. Он зарычал не хуже собаки и хлопнул дверью у меня перед носом.
Я так и не поняла, решила проблему или усугубила, поэтому оставила попытки.
А Оля потом объяснила:
– Тучка вообще боится мужчин. Видно, обидел кто-то. Со временем пройдет.
– Могли бы и раньше сказать, – пробормотала я.
– А разве я не говорила? – удивилась Оля.
Я промолчала. С Тучкой у меня становилось слишком много «а разве я не говорила».
Шлейка
Решив облегчить Тучке прогулки, я пошла в соседний поселок, где был магазинчик «Всё для животных». Хотела купить шлейку, чтобы не давить собаке горло. Но в шлейках я ничего не понимала, поэтому взяла Тучку с собой, чтобы примерить на месте.
Как мы дошли, лучше не рассказывать, это слишком долгая и грустная история. Скажу только, что в магазин я внесла ее на руках. Не знаю, почему магазин показался ей таким страшным. Она тряслась, упиралась всеми четырьмя лапами и даже хвостом.
– Ой, какая лапочка! – воскликнула продавщица, глядя, как я вваливаюсь в двери с брыкающимся серым чудовищем.
– Шлейку по размеру, – прохрипела я. – Пожалуйста, быстрее.
Странное дело, но в шлейке Тучка успокоилась. Мы дошли до дома почти спокойно. Это и заставило меня совершить ошибку.
Поле
На окраине нашего поселка тянулось большое заснеженное поле. Тихое, безлюдное, без машин. Я подумала, что собаке надо хоть раз размяться: все на поводке да на поводке.
Мы вышли за околицу. Я осмотрелась, убедилась, что никого нет, и отстегнула карабин. Не успела сказать «иди погуляй» – Тучка сорвалась с места как выпущенная из лука стрела.
Через секунду она была уже у дальнего края поля. Потом развернулась и пронеслась мимо меня, оставив вихрь снега. Потом снова умчалась. Я пыталась звать, но звать пулю бесполезно.
Оставалось стоять, обреченно ждать и готовить речь: «Здравствуйте, Оля. Я потеряла вашу собаку, не продержав и недели».
Минут через сорок Тучка устала. Но возвращаться не собиралась. Она принялась прочесывать кусты вдоль дальнего забора. Я кричала, уговаривала, делала вид, что ухожу, а потом пыталась подкрасться. Все это выглядело нелепо и жалко.
В конце концов мы дошли до задворок чужого огорода, и Тучка вдруг нырнула под забор. Я услышала переполох: громкий, куриный, истерический.
– Фууу! – завопила я, подбегая.
Курица
Я никогда не думала, что способна на такой рывок. Перемахнуть через жердь, пробежать через чужой огород и успеть схватить собаку за шлейку за секунду до того, как…
Нет, постойте. Лучше по порядку.
Во дворе у дяди Фёдора посреди снега стояла курица. Белая, толстая, возмущенная до глубины души. Она кудахтала так, что слышно было, наверное, в соседней области. А перед ней, с видом человека, совершившего подвиг, сидела Тучка. В зубах, осторожно, как нежное яйцо, она держала куриное перо.
Кроме пера, на курице не было никаких потерь. Но и этого хватило, чтобы отвести меня на пару минут в состояние тихого безумия.
– Тучка! – прошептала я.
Собака обернулась. «Ты видишь? – говорил ее взгляд. – Я поймала. Это тебе».
Дядя Фёдор вышел на крыльцо с вилами и остановился. Он смотрел на меня, на собаку, на перо. Потом на курицу, которая продолжала возмущаться.
– Твоя? – спросил он.
– Моя. – Я уже прикидывала, сколько стоит курица. – Простите. Я заплачу.
– Не надо, – махнул рукой Фёдор. – Она у меня уже старая. Давно пора в суп. Только не ори. А то у нее яйценоскость упадет.
Я приволокла Тучку домой. Всю дорогу она шла рядом с видом победителя.
Звонок
Едва я рухнула на диван, как позвонила Оля.
– Как вы сегодня? Справляетесь?
Я вдохнула, чтобы бодро выдохнуть «Справляемся, а как же!». Но выдохнулось у меня совсем другое:
– Нет, Оля. Все плохо. Тучка сидит под диваном, ничего не ест дома, а на улице хватает любую дрянь. Не слушается. Сегодня убежала в поле, потом полезла к соседу в курятник. Я, наверное, взялась за то, что мне не по силам. Может, объявим о новой семье? Вдруг найдется та, которой она подойдет больше?
– Ой, как жаль, – огорчилась Оля. – А я думала, все наладилось. Может, подождем еще? По-моему, вы друг другу подходите.
– Мне хочется так думать, – сказала я. – Я не отказываюсь. Она мне очень нравится. Просто я, видимо, не умею быть хозяйкой.
– Хорошо. Я вас услышала. Завтра переговорю с куратором.
Я нажала отбой. Положила телефон на колени. И заплакала.
Пришел Костя. Постоял, потоптался. Потом неловко погладил меня по голове.
– Ничего, баб, – пробасил он смущенно. – Прорвемся.
Пошел в коридор, взял тряпку и вытер очередную лужу.
Ночью
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и думала, что вот оно как вышло. Собака, которая казалась подарком судьбы, оказалась мне не по зубам. С самого начала все пошло вкривь. И не просто неудачное начало, а полный провал. Ей нужна твердая мужская рука. Ей нужен человек сильный. А я только и умею, что вытирать лужи и хворать.
Часы пробили полночь. И вдруг под диваном скрипнули когти по полу.
Тучка выползла из своего убежища. Подошла. Осторожно положила голову на край моей постели. Ткнулась носом в руку. Холодным, влажным.
Я откинула одеяло. Тучка забралась на кровать. Прижалась ко мне теплым шерстяным боком. Я почувствовала, как в груди поднимается что-то большое и мягкое. Обняла ее. Стала чесать за огромными ушами. Она вытянулась во всю длину и положила на меня длинные лапы.
Я шмыгнула носом и неуверенно улыбнулась.
А потом раздался шорох. Откуда-то из темноты возник Генерал. Запрыгнул на кровать, брезгливо обошел собаку и, укоризненно кашлянув мне в ухо, устроился на подушке у меня над головой.
Я лежала между ними, не смея шевельнуться, слушала два дыхания и думала: «А кто сказал, что у меня слабая рука? Ничего она не слабая. Ничего не потеряно. Подумаешь, провальное начало. Со всяким бывает».
«Это моя собака, – решила я. – Никому я ее не отдам».
Решение куратора
На следующий день позвонила куратор, Лидия Петровна. Спросила, оставим ли мы собаку у себя, пока она будет подыскивать хозяев, или нас надо разгрузить.
– Отбой, – сказала я уверенно. – Никаких объявлений. Мы оставляем Тучку. И обещаем сделать ее счастливой.
– Вы уверены? – с сомнением спросила Лидия Петровна.
– Да. Это же не просто собака. Разве от такой можно отказаться?
Мне кажется, она тогда не до конца поверила. Еще не раз звонила потом, спрашивала, как дела, давала советы, подбадривала, пока не убедилась, что мы на верном пути.
А мы пошли вперед. Медленно, со скрипом. Лечили Тучке почки. Учили не подбирать с земли всякую дрянь. Учили не убегать на прогулке. Пробовали разные способы воспитания, тысячу раз ошибались, ссорились, мирились и учились понимать друг друга.
Не скажу, что было просто. Собака, выросшая в приюте, не такая, как щенок из семьи. У нее нет запаса доверия. У нее другой опыт. Отчаяние накрывало меня еще не раз.
Но каждую ночь я слышала в темноте цоканье когтей. И знала: она придет.
Три года спустя
Сейчас, когда я вам это рассказываю, Тучке три года. За окном не февраль, а июль. Настроение у меня лучше, чем в тот слякотный день. В пятне солнечного света лежит собака, а у нее под боком, развалившись, спит рыжий кот, которому уже шестнадцать. Мы с Костей сидим на диване и отдуваемся: только что вымыли полы. Полы пришлось мыть потому, что до этого мыли собаку.
Такое уж это дело, мытье собаки: после него приходится мыть всё остальное. А перед этим… Впрочем, лучше по порядку.
Началось с того, что в воскресенье утром мы с внуком поспорили, чья очередь гулять с собакой. Я слегка проспала и увидела его уже в прихожей, с поводком в руках.
– Эй! – сказала я, хватаясь за поводок. – У меня на утро планы! Я хотела сходить к дальнему лугу!
– Так ты же спишь! – возмутился Костя. – И у нас планы. Мы идем на речку.
– На речку ей нельзя без меня!
– Это общая собака! Мы пошли. Завтра погуляешь.
Я сменила тактику и перешла на жалость:
– А если завтра дождь? Ты же знаешь, как легко я простужаюсь.
– Не ври, – сказал внук, но поводок все же отдал. – Ты стала здоровее меня.
Речка
Мы пошли на речку втроем. Тучка летела вперед, оглядываясь, не отстали ли мы, и каждый раз делала такое лицо, будто спрашивала: «Ну что вы там копаетесь?»
Костя тоже вытянулся за эти три года: перерос меня на голову, сменил голос и теперь басил так, что Тучка поначалу вздрагивала. Но потом привыкла. Он первым стал выводить ее на прогулку, сам, без напоминаний. Не признавался, что ему это нравится. Только однажды обронил: «Хоть какая-то польза от вашего приюта».
Речка текла тихая, прозрачная, с песчаными отмелями. Мы расположились на берегу. Я расстелила покрывало и достала термос, а Костя пошел с Тучкой к воде.
Тучка зашла в воду по колено, оглянулась на нас и вдруг присела, как человек, собирающийся нырнуть. Потом с разбегу бросилась в реку и поплыла. Уши у нее намокли и прилипли к голове, а на лице было написано полное счастье.
– Тучка! – крикнул Костя. – Назад!
Она вернулась. Выскочила на берег, встряхнулась, окатив нас фонтаном брызг, и посмотрела с таким видом, будто это не она виновата, а река слишком мокрая.
– Вот и вымыла, – вздохнул Костя.
– Не только вымыла, – сказала я. – Теперь она пахнет рекой на всю квартиру.
Вечер на веранде
К вечеру мы вернулись домой. Я постелила на веранде старое покрывало. Тучка завалилась на него и вытянула тонкие лапы. Генерал, которому на старости лет стало холодно даже летом, перебрался к ней под бок и положил лапу ей на спину.
Костя вышел с чашкой чая и сел рядом.
– Баб, ты помнишь, как мы ее сюда привели?
– Помню.
– Я тогда думал, это самая дурацкая идея в твоей жизни.
– А сейчас?
Он помолчал. Посмотрел на собаку, на кота, на мои ноги, торчавшие из-под пледа.
– Сейчас думаю, что не самая.
Я улыбнулась.
– А ты знаешь, – добавил он, – я тогда в тот вечер, когда пошел с тобой за ней… Я думал, ты там дрогнешь и откажешься. Я ж тебя знаю. А ты пошла. И я подумал: ладно. Значит, надо.
– Ты мне ничего не сказал.
– А что говорить. – Он пожал плечами. – Ты и так все понимала.
Тучка во сне дернула лапой и тихонько вздохнула. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова зажмурился.
– Знаешь, баб, – сказал Костя после паузы, – мне иногда кажется, она тоже нас выбирала. Не только мы ее.
– Может быть, – согласилась я.
За окном потянуло вечерней прохладой. Где-то далеко залаяла чужая собака, и Тучка, не просыпаясь, шевельнула ухом. Но не вскочила. Не встала. Не бросилась искать, куда бежать. Она знала: бежать больше некуда и незачем. Все, что нужно, у нее уже есть.
– Погуляешь с ней завтра утром? – спросила я. – А то я что-то устала.
– Почему я? – привычно возмутился он. – Это же твоя собака.
– Это наша собака, – сказала я.
Костя ничего не ответил. Только снисходительно улыбнулся и подтянул плед повыше. На всех нас.
В тот вечер мело. Ветер швырял в лицо колючий снег, фонари раскачивались, и мы вдвоем с Костей шли по скользкой улице за собакой. Он, который терпеть не может гулять и вообще не жалует живность, брел рядом, отворачиваясь от ветра. Я ни о чем не спрашивала. Наверное, мне просто повезло.
Адрес оказался в соседнем поселке, и добирались мы туда на попутке. Потом еще плутали между гаражами: Оля объясняла по телефону, мы не понимали. Наконец свернули за угол и увидели в свете фонаря женщину в красной куртке. А на поводке у нее стояло… нечто.
Огромный паук. Паук-инвалид. С четырьмя ногами вместо восьми. Он замер в сугробе, поднял на длинных суставчатых лапах крошечное тельце и мелко дрожал.
Мы встали как вкопанные.
– Это что? – шепотом спросил Костя.
– Собака, – так же шепотом ответила я, сама себе не веря.
– Почему она такая?
Я пригляделась. Остренькая головка. Тощий хвост между ног. Торчащие уши. Эти приметы меня успокоили.
– Она же щенок, – философски заметила я, косясь на такую же нескладную фигуру внука. – Подросток. Подрастет, выправится.
Оля заметила нас и замахала рукой.
– Вот и вы! Знакомьтесь, это Тучка.
Вблизи стало понятно, почему издали она казалась такой нелепой. Собака была не просто тонкая. Она вся скрючилась от страха: хвост поджат, живот втянут, спина дугой. Я протянула руку, и Тучка из вежливости обнюхала ее, а потом потянула поводок прочь, к дороге, к спасению.
Дорога домой
– Она выросла в приюте за городом, – объясняла Оля, придерживая поводок. – Для нее все городское – шум и ужас. Привыкнет. Ну что, берете?
Я кивнула. А что тут скажешь? Маленькое несчастное существо. И несчастные большие мы. Но у нас есть дом, у нас есть печка, у нас есть еда, а у нее нет ничего.
Шли пешком: кто знает, как она отнесется к машине. К счастью, идти было недалеко. Но стоило нам выйти на улицу, где ездили машины, как Тучка пришла в исступление. Забилась, рванулась, вытаращила глаза. Оля еле удерживала ее и успевала при этом весело болтать, отворачиваясь от ветра:
– Тучку уже два раза брали и возвращали. В первый раз из-за луж. У нее с почками проблемы, я вам таблетки дам. Во второй раз у нее была замечательная хозяйка, девушка молодая, со своей машиной. Возила на речку. А потом у нее аллергия на шерсть началась.
Я загрустила. Идеальная хозяйка. А тут мы: бабка с одышкой и подросток, у которого нет желания ни гулять, ни разговаривать. Что мы можем?
Собака была ростом Оле по колено, тонкая, но с такой силой, что казалось, в ней сидит маленький трактор. Оля бежала за ней, как за боксером, а Тучка рвалась вперед, вытянув шею, потом вдруг резко кидалась назад и повисала на поводке.
– Не бойтесь, тяните! – подбадривала Оля. – Шея у собак крепкая, голову не оторвете.
Я с сомнением прищурилась. Оля протянула мне поводок:
– Держите ближе к ноге.
Я не успела. Меня понесло за серым паровозом по льду. Мы обгоняли едущий по дороге трактор.
– Ближе к ноге! – кричала Оля.
– А-а-а! – кричала я.
– Баба, держись! – кричал внук.
Он догнал меня, вцепился в поводок, и вдвоем у нас кое-как получилось усмирить тощего щенка.
Запах кота
Всю дорогу я училась управлять собакой. Против меня было все: гололед, ветер и сапоги на скользкой подошве, которые я надела специально, чтобы произвести на собаку хорошее впечатление.
Тучка хрипела, но не сдавалась. «Меня ведут на смерть, – сообщала каждая ее шерстинка. – Но я буду бежать до конца. Живой не дамся!»
Костя держал меня за локоть, чтобы я не съехала с тротуара под колеса. Оля бегала вокруг и переживала за каждого из нас.
Таким безумным отрядом мы дотащились до нашего дома.
– Давайте я с вами зайду, – встревоженно сказала Оля, глядя на мое измученное лицо.
Зашли в дом. Я открыла дверь. И тут Тучка сделала мощный рывок назад, чуть не выдернув мне плечо. Заскребла когтями по полу, потянула к лестнице.
Я сразу поняла, в чем дело. Запах. Для нас он не ощущался, а для нее это был как удар током. За тринадцать лет весь наш дом пропитался духом гордого и непокоренного рыжего зверя, и собака, едва вдохнув его, поняла, что сюда ей нельзя.
Мне до слез стало жалко эту малышку, мотавшуюся от одних людей к другим, больную, ничего не понимающую. Ей отчаянно хотелось назад, туда, где уже все знакомо. Или вообще куда угодно, только не сюда.
Но отступать было поздно.
– Заходи, Тучка, – сказала я как можно ласковее. – Ничего. Привыкнешь.
Оля подтолкнула ее в спину. Дверь закрылась.
Первая ночь
Ночь прошла на удивление тихо.
Кот, которого я боялась больше всего, словно испарился. Я искала его под кроватью, за печкой, на шкафу, в корзине с бельем, но Генерала не было нигде. Даже его кашля не было слышно. Я испугалась, что он выскочил в подъезд, но тут наступила босой ногой в свежую, еще теплую лужицу у порога.
«Здесь, – подумала я с облегчением. – Жив, разбойник». И впервые с благодарностью вытерла кошачью метку.
Тучка, измученная переживаниями, без сопротивления легла на старый ватник, который я расстелила у печки, и тут же уснула. Никто не скулил, не шипел и не шевелился.
А в пять утра в мою спящую ладонь ткнулся холодный нос.
Я открыла глаза, посмотрела на часы и поняла, что новая жизнь стучится в дверь, чтобы принести возможное счастье и обязательное самопожертвование.
– Пошли, собака, – сказала я, спуская ноги с кровати.
Сейчас я с удовольствием выхожу на рассвете и дышу заспанной свежестью. А тогда утро показалось мне худшим местом на свете. Я ежилась, спотыкалась и скользила за собакой, которая энергично тянула вперед. И довольно быстро поняла, куда мы идем: Тучка тянула по вчерашнему маршруту, назад. К Оле. К приюту. Куда угодно.
– Э нет, – сказала я, хватаясь за забор. – Не пойдет.
Тучка оглянулась.
«Да!» – светилось в ее взгляде.
– Не-ет, – твердо повторила я, чтобы убедить саму себя. – Давай сделай свои дела, и пойдем домой.
Мы бродили по улице, то я тянула, то она, и вернулись ни с чем. На лестнице Тучка отказалась подниматься. Пришлось нести. Тут я поняла, что новая жизнь заботится и о моей мускулатуре.
Царевна на ватнике
Дома Тучка быстро прошла на свой ватник, легла и замерла, как сфинкс.
Я присела на корточки рядом и разглядывала ее. Сейчас, когда она успокоилась, я заметила, какая она красивая! Подростковая нескладность никуда не делась, но все равно в ней было что-то не собачье, а оленье. Маленькая аккуратная голова с огромными остроконечными ушами. Узкая мордочка. Влажные темные глаза, будто подведенные углем. Царевна.
Такой бы собаке на шелковых подушках лежать. Есть с серебряной миски из рук прислуги. А она попала к нам: у нас прислуги нет, зато есть печка, кот и бабка с давлением. Что я ей могу дать? Зачем я ее взяла? Может, подождала бы еще день-два, и нашелся бы человек получше. А я поторопилась. Украла у собаки надежду.
Мне стало так тошно, что я всхлипнула.
– Что нам с тобой делать, горе мое? – спросила я и протянула руку.
И собака, которой было, наверное, гораздо хуже, чем мне, посмотрела на меня влажными глазами, ткнулась носом в ладонь и вильнула хвостом. Один раз. Робко.
Она утешала меня. Несчастная, неприкаянная, она утешала меня.
Генерал знакомится
Есть специально приготовленную кашу Тучка отказалась. Вернее, из вежливости съела пару ложек, не вставая с ватника, и отвернулась.
Зато нашелся кот. Он сидел посреди кухни с таким видом, будто никуда и не пропадал. Ждал завтрак.
– Ты где пропадал, разбойник? – спросила я.
– Мя, – холодно ответил Генерал, что означало: «Тебе не понять».
Аппетита он не потерял. Съел свою порцию, потом ленивой походкой подошел к собачьей миске и вылизал остатки каши.
– Это не твоя миска! – возмутилась я. – Теперь ты тут не один хозяин, понял? Пойдем знакомиться.
Я подхватила его под тяжелое пузо и понесла в комнату.
– Мууу-ау, – угрожающе протянул Генерал, оказавшись перед Тучкой.
Собака вежливо отвела глаза и сглотнула.
– Мууу-ау, – повторил кот, хлеща хвостом по бокам.
Он явно требовал ответа на вопрос: «Какого лешего ты тут делаешь?»
Тучка не выдержала давления. Встала и попыталась уйти с незаконно занятой жилплощади. Свалить вину на меня, которая ее сюда силком притащила, она не смогла, ей не позволила врожденная вежливость.
Я погрозила коту пальцем:
– Но-но, нашелся тут диктатор. Не смей обижать Тучку. У меня есть тряпка. И брызгалка.
Я показала ему тряпку и пульверизатор, которые лежали у меня под рукой постоянно. Потому что иначе с этим зверем было не справиться. Раз пять в день Генерал воображал себя охотником и бросался на пробегающую дичь, то есть на мои ноги. Нападал всерьез, до первой крови. Продолжил бы и дальше, но потом его настигал холодный душ из пульверизатора. Тогда он нехотя уходил с поля битвы и скрывался в углу, кашляя от оскорбленного достоинства.
Генерал посмотрел на брызгалку, вздыбил шерсть и боком удрал на печку.
Оставить одних
Мне пора было на работу. Как оставить их вместе?
Тучка, похоже, кошек не ела. Но насчет кота у меня были сомнения: кто кого съест.
Я взяла собаку за ошейник и пошла стучаться к внуку.
В седьмом часу утра Костя был неприветлив и ничего не понимал. Он никак не мог взять в толк, какую собаку и от какого кота он должен охранять до моего возвращения. Поэтому говорил громко и сердито. Тучка, только что пережившая встречу с Генералом, окончательно потеряла присутствие духа: поджала хвост и снова превратилась в четырехногого паука.
Я решительно расстелила ватник у стены, усадила на него собаку.
– Если с ней что-нибудь случится, – пригрозила я, – я сама поеду в приют, залезу в вольер и помру от воспаления почек.
И закрыла за собой дверь.
Весь день на работе я не находила себе места. Одна за другой в голове рисовались картины ужасного смертоубийства. То задушенный кот. То растерзанная на лоскутки собака. Каждые пять минут я хваталась за сердце, а читательницы смотрели на меня с испугом.
Едва дождавшись окончания смены, я побежала домой.
Озеро
Дом встретил меня тишиной. Я заглянула в комнату: ни трупов, ни крови.
– Эй! – позвала я. – Где все?
– Я здесь, – откликнулся Костя.
– А Тучка?
– Не знаю, – безмятежно ответил он.
Я снова схватилась за сердце.
– Как не знаешь? Почему ты ее выпустил?
– Она не хотела у меня сидеть, – Костя выглянул в коридор. – Скулила и просилась. Что мне, силой ее держать? Да не переживай, небось под диваном лежит.
Мы заглянули под диван. У самой стены скрючилась собака. Из темноты на нас блестели два глаза.
– Ты ее выгуливал днем? – спросила я.
– Почему я? Это твоя собака.
– Почему моя? Она общая.
– Нет уж, – Костя поднялся, – ты ее взяла, значит, ты и хозяйка. А у меня уроки.
Возразить было нечего.
– Как же ты терпела, бедная? – вздохнула я. – Пойдем, покормлю и выведу.
Но, зайдя на кухню, я сразу поняла, как она терпела. Посреди кухни раскинулось озеро. Лужей это назвать было нельзя. Лужа – это то, что кот иногда оставляет по углам. А тут было настоящее озеро с волнами и берегом.
Я вздохнула и пошла за ведром и тряпкой.
Поселок говорит
Дом у нас стоял на самой людной улице. Сразу за калиткой начинался шум: ходили люди, ехали трактора, лаяли чужие собаки. Утром мы гуляли сравнительно спокойно, но днем Тучка пришла в такую же панику, как накануне. Заметалась на поводке, пытаясь удрать сразу во все стороны. Мне пришлось подтянуть ее вплотную, чтобы не мешать прохожим.
С трудом добрели до перекрестка и свернули в проулок, где потише.
Возле нас остановилась баба Дуся с соседней улицы, закутанная в три платка.
– Молодая собака, – заметила она. – Ей бегать надо. А ты ее на привязи держишь. Вон, шею вытянула, того и гляди удавится. Отпусти, пусть порезвится.
– Она еще не привыкла, – объяснила я. – Деревенская, боится людей.
Баба Дуся ушла, качая головой. Но вскоре подошел дядя Фёдор, сосед, держащий кур.
– Ты чего собаку мучаешь? – укорил он. – Дай ей свободу!
– Не могу отпустить, – сквозь зубы ответила я. – Она меня с ног собьет. Она боится, потому и рвется.
– Э-эх, – сказал Фёдор. – Заведут, а потом выбрасывают.
Метров через пять другая женщина спросила, не задохнется ли мой пес. А потом хотел подойти какой-то парень, но я посмотрела на него так, что он мгновенно перешел на другую сторону.
Остальные люди оставляли свое мнение при себе, но смотрели на нас все: на собаку с сочувствием, на меня с осуждением.
Когда мы вернулись, я глянула в зеркало. Лохматая краснолицая цыганка. Чувствовала я себя так, будто разгрузила пару вагонов, причем незаконно и при народе.
Тучка подождала, пока я отстегну поводок, и сразу залезла обратно под диван.
Рычание
Вечером позвонила Оля.
– Как вы там? Как Тучка? Справляетесь?
– Не очень, – призналась я. – Она дико тянет на прогулке. Не ест. Лежит под диваном. Мне кажется, ей у нас не нравится.
– Понимаю, – вздохнула Оля. – Она боится машин. И людей. Нужно терпение. Это только первый день. Завтра все будет по-другому. А я вам говорила, что у нее была идеальная хозяйка? Жаль, что аллергия…
Слово «идеальная» вонзилось мне под ребро. Я сглотнула.
– Мы не отчаиваемся, – сказала я. – Спасибо.
И пошла гулять, играть в «перетяни поводок».
Следующий день оказался хуже вчерашнего. Тучка сидела под диваном и ничего не ела. Кот шатался по параллельным мирам, появляясь лишь затем, чтобы пометить территорию и съесть порцию за двоих. А потом случилось страшное.
Костя вышел на кухню. И вдруг из-под дивана раздалось низкое, глухое рычание.
– Это что еще? – удивилась я.
– Она на меня рычит, – пожаловался Костя. – С самого утра.
Я заглянула под диван. Тучка вежливо шевельнула хвостом и облизнулась.
– Выйди еще раз, – попросила я внука.
Костя ушел в комнату и вышел снова. Тучка зарычала, глядя мне прямо в глаза.
– Да ладно, – сказал Костя. – Она же не кидается. Просто рычит.
– Только не хватало, чтобы кидалась!
Тренировка
Я вытащила Тучку из-под дивана и привязала поводок к дверной ручке. Костя ушел и вышел снова. Тучка зарычала, на этот раз отводя глаза.
Я решила, что проблему надо давить в зародыше.
– Костя хороший, Костя друг! – вопила я, бросаясь на внука с крепкими объятиями.
– Фу, баба, что за нежности, – кривился он и отбивался.
– Терпи. Это для положительного примера. Давай еще разок.
Тучка с недоумением следила за церемонией встречи, повторявшейся снова и снова. Рычать она перестала, кажется, просто от удивления. Но Костя, потеряв терпение, поставил в наших тренировках точку. Он зарычал не хуже собаки и хлопнул дверью у меня перед носом.
Я так и не поняла, решила проблему или усугубила, поэтому оставила попытки.
А Оля потом объяснила:
– Тучка вообще боится мужчин. Видно, обидел кто-то. Со временем пройдет.
– Могли бы и раньше сказать, – пробормотала я.
– А разве я не говорила? – удивилась Оля.
Я промолчала. С Тучкой у меня становилось слишком много «а разве я не говорила».
Шлейка
Решив облегчить Тучке прогулки, я пошла в соседний поселок, где был магазинчик «Всё для животных». Хотела купить шлейку, чтобы не давить собаке горло. Но в шлейках я ничего не понимала, поэтому взяла Тучку с собой, чтобы примерить на месте.
Как мы дошли, лучше не рассказывать, это слишком долгая и грустная история. Скажу только, что в магазин я внесла ее на руках. Не знаю, почему магазин показался ей таким страшным. Она тряслась, упиралась всеми четырьмя лапами и даже хвостом.
– Ой, какая лапочка! – воскликнула продавщица, глядя, как я вваливаюсь в двери с брыкающимся серым чудовищем.
– Шлейку по размеру, – прохрипела я. – Пожалуйста, быстрее.
Странное дело, но в шлейке Тучка успокоилась. Мы дошли до дома почти спокойно. Это и заставило меня совершить ошибку.
Поле
На окраине нашего поселка тянулось большое заснеженное поле. Тихое, безлюдное, без машин. Я подумала, что собаке надо хоть раз размяться: все на поводке да на поводке.
Мы вышли за околицу. Я осмотрелась, убедилась, что никого нет, и отстегнула карабин. Не успела сказать «иди погуляй» – Тучка сорвалась с места как выпущенная из лука стрела.
Через секунду она была уже у дальнего края поля. Потом развернулась и пронеслась мимо меня, оставив вихрь снега. Потом снова умчалась. Я пыталась звать, но звать пулю бесполезно.
Оставалось стоять, обреченно ждать и готовить речь: «Здравствуйте, Оля. Я потеряла вашу собаку, не продержав и недели».
Минут через сорок Тучка устала. Но возвращаться не собиралась. Она принялась прочесывать кусты вдоль дальнего забора. Я кричала, уговаривала, делала вид, что ухожу, а потом пыталась подкрасться. Все это выглядело нелепо и жалко.
В конце концов мы дошли до задворок чужого огорода, и Тучка вдруг нырнула под забор. Я услышала переполох: громкий, куриный, истерический.
– Фууу! – завопила я, подбегая.
Курица
Я никогда не думала, что способна на такой рывок. Перемахнуть через жердь, пробежать через чужой огород и успеть схватить собаку за шлейку за секунду до того, как…
Нет, постойте. Лучше по порядку.
Во дворе у дяди Фёдора посреди снега стояла курица. Белая, толстая, возмущенная до глубины души. Она кудахтала так, что слышно было, наверное, в соседней области. А перед ней, с видом человека, совершившего подвиг, сидела Тучка. В зубах, осторожно, как нежное яйцо, она держала куриное перо.
Кроме пера, на курице не было никаких потерь. Но и этого хватило, чтобы отвести меня на пару минут в состояние тихого безумия.
– Тучка! – прошептала я.
Собака обернулась. «Ты видишь? – говорил ее взгляд. – Я поймала. Это тебе».
Дядя Фёдор вышел на крыльцо с вилами и остановился. Он смотрел на меня, на собаку, на перо. Потом на курицу, которая продолжала возмущаться.
– Твоя? – спросил он.
– Моя. – Я уже прикидывала, сколько стоит курица. – Простите. Я заплачу.
– Не надо, – махнул рукой Фёдор. – Она у меня уже старая. Давно пора в суп. Только не ори. А то у нее яйценоскость упадет.
Я приволокла Тучку домой. Всю дорогу она шла рядом с видом победителя.
Звонок
Едва я рухнула на диван, как позвонила Оля.
– Как вы сегодня? Справляетесь?
Я вдохнула, чтобы бодро выдохнуть «Справляемся, а как же!». Но выдохнулось у меня совсем другое:
– Нет, Оля. Все плохо. Тучка сидит под диваном, ничего не ест дома, а на улице хватает любую дрянь. Не слушается. Сегодня убежала в поле, потом полезла к соседу в курятник. Я, наверное, взялась за то, что мне не по силам. Может, объявим о новой семье? Вдруг найдется та, которой она подойдет больше?
– Ой, как жаль, – огорчилась Оля. – А я думала, все наладилось. Может, подождем еще? По-моему, вы друг другу подходите.
– Мне хочется так думать, – сказала я. – Я не отказываюсь. Она мне очень нравится. Просто я, видимо, не умею быть хозяйкой.
– Хорошо. Я вас услышала. Завтра переговорю с куратором.
Я нажала отбой. Положила телефон на колени. И заплакала.
Пришел Костя. Постоял, потоптался. Потом неловко погладил меня по голове.
– Ничего, баб, – пробасил он смущенно. – Прорвемся.
Пошел в коридор, взял тряпку и вытер очередную лужу.
Ночью
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и думала, что вот оно как вышло. Собака, которая казалась подарком судьбы, оказалась мне не по зубам. С самого начала все пошло вкривь. И не просто неудачное начало, а полный провал. Ей нужна твердая мужская рука. Ей нужен человек сильный. А я только и умею, что вытирать лужи и хворать.
Часы пробили полночь. И вдруг под диваном скрипнули когти по полу.
Тучка выползла из своего убежища. Подошла. Осторожно положила голову на край моей постели. Ткнулась носом в руку. Холодным, влажным.
Я откинула одеяло. Тучка забралась на кровать. Прижалась ко мне теплым шерстяным боком. Я почувствовала, как в груди поднимается что-то большое и мягкое. Обняла ее. Стала чесать за огромными ушами. Она вытянулась во всю длину и положила на меня длинные лапы.
Я шмыгнула носом и неуверенно улыбнулась.
А потом раздался шорох. Откуда-то из темноты возник Генерал. Запрыгнул на кровать, брезгливо обошел собаку и, укоризненно кашлянув мне в ухо, устроился на подушке у меня над головой.
Я лежала между ними, не смея шевельнуться, слушала два дыхания и думала: «А кто сказал, что у меня слабая рука? Ничего она не слабая. Ничего не потеряно. Подумаешь, провальное начало. Со всяким бывает».
«Это моя собака, – решила я. – Никому я ее не отдам».
Решение куратора
На следующий день позвонила куратор, Лидия Петровна. Спросила, оставим ли мы собаку у себя, пока она будет подыскивать хозяев, или нас надо разгрузить.
– Отбой, – сказала я уверенно. – Никаких объявлений. Мы оставляем Тучку. И обещаем сделать ее счастливой.
– Вы уверены? – с сомнением спросила Лидия Петровна.
– Да. Это же не просто собака. Разве от такой можно отказаться?
Мне кажется, она тогда не до конца поверила. Еще не раз звонила потом, спрашивала, как дела, давала советы, подбадривала, пока не убедилась, что мы на верном пути.
А мы пошли вперед. Медленно, со скрипом. Лечили Тучке почки. Учили не подбирать с земли всякую дрянь. Учили не убегать на прогулке. Пробовали разные способы воспитания, тысячу раз ошибались, ссорились, мирились и учились понимать друг друга.
Не скажу, что было просто. Собака, выросшая в приюте, не такая, как щенок из семьи. У нее нет запаса доверия. У нее другой опыт. Отчаяние накрывало меня еще не раз.
Но каждую ночь я слышала в темноте цоканье когтей. И знала: она придет.
Три года спустя
Сейчас, когда я вам это рассказываю, Тучке три года. За окном не февраль, а июль. Настроение у меня лучше, чем в тот слякотный день. В пятне солнечного света лежит собака, а у нее под боком, развалившись, спит рыжий кот, которому уже шестнадцать. Мы с Костей сидим на диване и отдуваемся: только что вымыли полы. Полы пришлось мыть потому, что до этого мыли собаку.
Такое уж это дело, мытье собаки: после него приходится мыть всё остальное. А перед этим… Впрочем, лучше по порядку.
Началось с того, что в воскресенье утром мы с внуком поспорили, чья очередь гулять с собакой. Я слегка проспала и увидела его уже в прихожей, с поводком в руках.
– Эй! – сказала я, хватаясь за поводок. – У меня на утро планы! Я хотела сходить к дальнему лугу!
– Так ты же спишь! – возмутился Костя. – И у нас планы. Мы идем на речку.
– На речку ей нельзя без меня!
– Это общая собака! Мы пошли. Завтра погуляешь.
Я сменила тактику и перешла на жалость:
– А если завтра дождь? Ты же знаешь, как легко я простужаюсь.
– Не ври, – сказал внук, но поводок все же отдал. – Ты стала здоровее меня.
Речка
Мы пошли на речку втроем. Тучка летела вперед, оглядываясь, не отстали ли мы, и каждый раз делала такое лицо, будто спрашивала: «Ну что вы там копаетесь?»
Костя тоже вытянулся за эти три года: перерос меня на голову, сменил голос и теперь басил так, что Тучка поначалу вздрагивала. Но потом привыкла. Он первым стал выводить ее на прогулку, сам, без напоминаний. Не признавался, что ему это нравится. Только однажды обронил: «Хоть какая-то польза от вашего приюта».
Речка текла тихая, прозрачная, с песчаными отмелями. Мы расположились на берегу. Я расстелила покрывало и достала термос, а Костя пошел с Тучкой к воде.
Тучка зашла в воду по колено, оглянулась на нас и вдруг присела, как человек, собирающийся нырнуть. Потом с разбегу бросилась в реку и поплыла. Уши у нее намокли и прилипли к голове, а на лице было написано полное счастье.
– Тучка! – крикнул Костя. – Назад!
Она вернулась. Выскочила на берег, встряхнулась, окатив нас фонтаном брызг, и посмотрела с таким видом, будто это не она виновата, а река слишком мокрая.
– Вот и вымыла, – вздохнул Костя.
– Не только вымыла, – сказала я. – Теперь она пахнет рекой на всю квартиру.
Вечер на веранде
К вечеру мы вернулись домой. Я постелила на веранде старое покрывало. Тучка завалилась на него и вытянула тонкие лапы. Генерал, которому на старости лет стало холодно даже летом, перебрался к ней под бок и положил лапу ей на спину.
Костя вышел с чашкой чая и сел рядом.
– Баб, ты помнишь, как мы ее сюда привели?
– Помню.
– Я тогда думал, это самая дурацкая идея в твоей жизни.
– А сейчас?
Он помолчал. Посмотрел на собаку, на кота, на мои ноги, торчавшие из-под пледа.
– Сейчас думаю, что не самая.
Я улыбнулась.
– А ты знаешь, – добавил он, – я тогда в тот вечер, когда пошел с тобой за ней… Я думал, ты там дрогнешь и откажешься. Я ж тебя знаю. А ты пошла. И я подумал: ладно. Значит, надо.
– Ты мне ничего не сказал.
– А что говорить. – Он пожал плечами. – Ты и так все понимала.
Тучка во сне дернула лапой и тихонько вздохнула. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова зажмурился.
– Знаешь, баб, – сказал Костя после паузы, – мне иногда кажется, она тоже нас выбирала. Не только мы ее.
– Может быть, – согласилась я.
За окном потянуло вечерней прохладой. Где-то далеко залаяла чужая собака, и Тучка, не просыпаясь, шевельнула ухом. Но не вскочила. Не встала. Не бросилась искать, куда бежать. Она знала: бежать больше некуда и незачем. Все, что нужно, у нее уже есть.
– Погуляешь с ней завтра утром? – спросила я. – А то я что-то устала.
– Почему я? – привычно возмутился он. – Это же твоя собака.
– Это наша собака, – сказала я.
Костя ничего не ответил. Только снисходительно улыбнулся и подтянул плед повыше. На всех нас.
Ночь прошла на удивление тихо.
Кот, которого я боялась больше всего, словно испарился. Я искала его под кроватью, за печкой, на шкафу, в корзине с бельем, но Генерала не было нигде. Даже его кашля не было слышно. Я испугалась, что он выскочил в подъезд, но тут наступила босой ногой в свежую, еще теплую лужицу у порога.
«Здесь, – подумала я с облегчением. – Жив, разбойник». И впервые с благодарностью вытерла кошачью метку.
Тучка, измученная переживаниями, без сопротивления легла на старый ватник, который я расстелила у печки, и тут же уснула. Никто не скулил, не шипел и не шевелился.
А в пять утра в мою спящую ладонь ткнулся холодный нос.
Я открыла глаза, посмотрела на часы и поняла, что новая жизнь стучится в дверь, чтобы принести возможное счастье и обязательное самопожертвование.
– Пошли, собака, – сказала я, спуская ноги с кровати.
Сейчас я с удовольствием выхожу на рассвете и дышу заспанной свежестью. А тогда утро показалось мне худшим местом на свете. Я ежилась, спотыкалась и скользила за собакой, которая энергично тянула вперед. И довольно быстро поняла, куда мы идем: Тучка тянула по вчерашнему маршруту, назад. К Оле. К приюту. Куда угодно.
– Э нет, – сказала я, хватаясь за забор. – Не пойдет.
Тучка оглянулась.
«Да!» – светилось в ее взгляде.
– Не-ет, – твердо повторила я, чтобы убедить саму себя. – Давай сделай свои дела, и пойдем домой.
Мы бродили по улице, то я тянула, то она, и вернулись ни с чем. На лестнице Тучка отказалась подниматься. Пришлось нести. Тут я поняла, что новая жизнь заботится и о моей мускулатуре.
Царевна на ватнике
Дома Тучка быстро прошла на свой ватник, легла и замерла, как сфинкс.
Я присела на корточки рядом и разглядывала ее. Сейчас, когда она успокоилась, я заметила, какая она красивая! Подростковая нескладность никуда не делась, но все равно в ней было что-то не собачье, а оленье. Маленькая аккуратная голова с огромными остроконечными ушами. Узкая мордочка. Влажные темные глаза, будто подведенные углем. Царевна.
Такой бы собаке на шелковых подушках лежать. Есть с серебряной миски из рук прислуги. А она попала к нам: у нас прислуги нет, зато есть печка, кот и бабка с давлением. Что я ей могу дать? Зачем я ее взяла? Может, подождала бы еще день-два, и нашелся бы человек получше. А я поторопилась. Украла у собаки надежду.
Мне стало так тошно, что я всхлипнула.
– Что нам с тобой делать, горе мое? – спросила я и протянула руку.
И собака, которой было, наверное, гораздо хуже, чем мне, посмотрела на меня влажными глазами, ткнулась носом в ладонь и вильнула хвостом. Один раз. Робко.
Она утешала меня. Несчастная, неприкаянная, она утешала меня.
Генерал знакомится
Есть специально приготовленную кашу Тучка отказалась. Вернее, из вежливости съела пару ложек, не вставая с ватника, и отвернулась.
Зато нашелся кот. Он сидел посреди кухни с таким видом, будто никуда и не пропадал. Ждал завтрак.
– Ты где пропадал, разбойник? – спросила я.
– Мя, – холодно ответил Генерал, что означало: «Тебе не понять».
Аппетита он не потерял. Съел свою порцию, потом ленивой походкой подошел к собачьей миске и вылизал остатки каши.
– Это не твоя миска! – возмутилась я. – Теперь ты тут не один хозяин, понял? Пойдем знакомиться.
Я подхватила его под тяжелое пузо и понесла в комнату.
– Мууу-ау, – угрожающе протянул Генерал, оказавшись перед Тучкой.
Собака вежливо отвела глаза и сглотнула.
– Мууу-ау, – повторил кот, хлеща хвостом по бокам.
Он явно требовал ответа на вопрос: «Какого лешего ты тут делаешь?»
Тучка не выдержала давления. Встала и попыталась уйти с незаконно занятой жилплощади. Свалить вину на меня, которая ее сюда силком притащила, она не смогла, ей не позволила врожденная вежливость.
Я погрозила коту пальцем:
– Но-но, нашелся тут диктатор. Не смей обижать Тучку. У меня есть тряпка. И брызгалка.
Я показала ему тряпку и пульверизатор, которые лежали у меня под рукой постоянно. Потому что иначе с этим зверем было не справиться. Раз пять в день Генерал воображал себя охотником и бросался на пробегающую дичь, то есть на мои ноги. Нападал всерьез, до первой крови. Продолжил бы и дальше, но потом его настигал холодный душ из пульверизатора. Тогда он нехотя уходил с поля битвы и скрывался в углу, кашляя от оскорбленного достоинства.
Генерал посмотрел на брызгалку, вздыбил шерсть и боком удрал на печку.
Оставить одних
Мне пора было на работу. Как оставить их вместе?
Тучка, похоже, кошек не ела. Но насчет кота у меня были сомнения: кто кого съест.
Я взяла собаку за ошейник и пошла стучаться к внуку.
В седьмом часу утра Костя был неприветлив и ничего не понимал. Он никак не мог взять в толк, какую собаку и от какого кота он должен охранять до моего возвращения. Поэтому говорил громко и сердито. Тучка, только что пережившая встречу с Генералом, окончательно потеряла присутствие духа: поджала хвост и снова превратилась в четырехногого паука.
Я решительно расстелила ватник у стены, усадила на него собаку.
– Если с ней что-нибудь случится, – пригрозила я, – я сама поеду в приют, залезу в вольер и помру от воспаления почек.
И закрыла за собой дверь.
Весь день на работе я не находила себе места. Одна за другой в голове рисовались картины ужасного смертоубийства. То задушенный кот. То растерзанная на лоскутки собака. Каждые пять минут я хваталась за сердце, а читательницы смотрели на меня с испугом.
Едва дождавшись окончания смены, я побежала домой.
Озеро
Дом встретил меня тишиной. Я заглянула в комнату: ни трупов, ни крови.
– Эй! – позвала я. – Где все?
– Я здесь, – откликнулся Костя.
– А Тучка?
– Не знаю, – безмятежно ответил он.
Я снова схватилась за сердце.
– Как не знаешь? Почему ты ее выпустил?
– Она не хотела у меня сидеть, – Костя выглянул в коридор. – Скулила и просилась. Что мне, силой ее держать? Да не переживай, небось под диваном лежит.
Мы заглянули под диван. У самой стены скрючилась собака. Из темноты на нас блестели два глаза.
– Ты ее выгуливал днем? – спросила я.
– Почему я? Это твоя собака.
– Почему моя? Она общая.
– Нет уж, – Костя поднялся, – ты ее взяла, значит, ты и хозяйка. А у меня уроки.
Возразить было нечего.
– Как же ты терпела, бедная? – вздохнула я. – Пойдем, покормлю и выведу.
Но, зайдя на кухню, я сразу поняла, как она терпела. Посреди кухни раскинулось озеро. Лужей это назвать было нельзя. Лужа – это то, что кот иногда оставляет по углам. А тут было настоящее озеро с волнами и берегом.
Я вздохнула и пошла за ведром и тряпкой.
Поселок говорит
Дом у нас стоял на самой людной улице. Сразу за калиткой начинался шум: ходили люди, ехали трактора, лаяли чужие собаки. Утром мы гуляли сравнительно спокойно, но днем Тучка пришла в такую же панику, как накануне. Заметалась на поводке, пытаясь удрать сразу во все стороны. Мне пришлось подтянуть ее вплотную, чтобы не мешать прохожим.
С трудом добрели до перекрестка и свернули в проулок, где потише.
Возле нас остановилась баба Дуся с соседней улицы, закутанная в три платка.
– Молодая собака, – заметила она. – Ей бегать надо. А ты ее на привязи держишь. Вон, шею вытянула, того и гляди удавится. Отпусти, пусть порезвится.
– Она еще не привыкла, – объяснила я. – Деревенская, боится людей.
Баба Дуся ушла, качая головой. Но вскоре подошел дядя Фёдор, сосед, держащий кур.
– Ты чего собаку мучаешь? – укорил он. – Дай ей свободу!
– Не могу отпустить, – сквозь зубы ответила я. – Она меня с ног собьет. Она боится, потому и рвется.
– Э-эх, – сказал Фёдор. – Заведут, а потом выбрасывают.
Метров через пять другая женщина спросила, не задохнется ли мой пес. А потом хотел подойти какой-то парень, но я посмотрела на него так, что он мгновенно перешел на другую сторону.
Остальные люди оставляли свое мнение при себе, но смотрели на нас все: на собаку с сочувствием, на меня с осуждением.
Когда мы вернулись, я глянула в зеркало. Лохматая краснолицая цыганка. Чувствовала я себя так, будто разгрузила пару вагонов, причем незаконно и при народе.
Тучка подождала, пока я отстегну поводок, и сразу залезла обратно под диван.
Рычание
Вечером позвонила Оля.
– Как вы там? Как Тучка? Справляетесь?
– Не очень, – призналась я. – Она дико тянет на прогулке. Не ест. Лежит под диваном. Мне кажется, ей у нас не нравится.
– Понимаю, – вздохнула Оля. – Она боится машин. И людей. Нужно терпение. Это только первый день. Завтра все будет по-другому. А я вам говорила, что у нее была идеальная хозяйка? Жаль, что аллергия…
Слово «идеальная» вонзилось мне под ребро. Я сглотнула.
– Мы не отчаиваемся, – сказала я. – Спасибо.
И пошла гулять, играть в «перетяни поводок».
Следующий день оказался хуже вчерашнего. Тучка сидела под диваном и ничего не ела. Кот шатался по параллельным мирам, появляясь лишь затем, чтобы пометить территорию и съесть порцию за двоих. А потом случилось страшное.
Костя вышел на кухню. И вдруг из-под дивана раздалось низкое, глухое рычание.
– Это что еще? – удивилась я.
– Она на меня рычит, – пожаловался Костя. – С самого утра.
Я заглянула под диван. Тучка вежливо шевельнула хвостом и облизнулась.
– Выйди еще раз, – попросила я внука.
Костя ушел в комнату и вышел снова. Тучка зарычала, глядя мне прямо в глаза.
– Да ладно, – сказал Костя. – Она же не кидается. Просто рычит.
– Только не хватало, чтобы кидалась!
Тренировка
Я вытащила Тучку из-под дивана и привязала поводок к дверной ручке. Костя ушел и вышел снова. Тучка зарычала, на этот раз отводя глаза.
Я решила, что проблему надо давить в зародыше.
– Костя хороший, Костя друг! – вопила я, бросаясь на внука с крепкими объятиями.
– Фу, баба, что за нежности, – кривился он и отбивался.
– Терпи. Это для положительного примера. Давай еще разок.
Тучка с недоумением следила за церемонией встречи, повторявшейся снова и снова. Рычать она перестала, кажется, просто от удивления. Но Костя, потеряв терпение, поставил в наших тренировках точку. Он зарычал не хуже собаки и хлопнул дверью у меня перед носом.
Я так и не поняла, решила проблему или усугубила, поэтому оставила попытки.
А Оля потом объяснила:
– Тучка вообще боится мужчин. Видно, обидел кто-то. Со временем пройдет.
– Могли бы и раньше сказать, – пробормотала я.
– А разве я не говорила? – удивилась Оля.
Я промолчала. С Тучкой у меня становилось слишком много «а разве я не говорила».
Шлейка
Решив облегчить Тучке прогулки, я пошла в соседний поселок, где был магазинчик «Всё для животных». Хотела купить шлейку, чтобы не давить собаке горло. Но в шлейках я ничего не понимала, поэтому взяла Тучку с собой, чтобы примерить на месте.
Как мы дошли, лучше не рассказывать, это слишком долгая и грустная история. Скажу только, что в магазин я внесла ее на руках. Не знаю, почему магазин показался ей таким страшным. Она тряслась, упиралась всеми четырьмя лапами и даже хвостом.
– Ой, какая лапочка! – воскликнула продавщица, глядя, как я вваливаюсь в двери с брыкающимся серым чудовищем.
– Шлейку по размеру, – прохрипела я. – Пожалуйста, быстрее.
Странное дело, но в шлейке Тучка успокоилась. Мы дошли до дома почти спокойно. Это и заставило меня совершить ошибку.
Поле
На окраине нашего поселка тянулось большое заснеженное поле. Тихое, безлюдное, без машин. Я подумала, что собаке надо хоть раз размяться: все на поводке да на поводке.
Мы вышли за околицу. Я осмотрелась, убедилась, что никого нет, и отстегнула карабин. Не успела сказать «иди погуляй» – Тучка сорвалась с места как выпущенная из лука стрела.
Через секунду она была уже у дальнего края поля. Потом развернулась и пронеслась мимо меня, оставив вихрь снега. Потом снова умчалась. Я пыталась звать, но звать пулю бесполезно.
Оставалось стоять, обреченно ждать и готовить речь: «Здравствуйте, Оля. Я потеряла вашу собаку, не продержав и недели».
Минут через сорок Тучка устала. Но возвращаться не собиралась. Она принялась прочесывать кусты вдоль дальнего забора. Я кричала, уговаривала, делала вид, что ухожу, а потом пыталась подкрасться. Все это выглядело нелепо и жалко.
В конце концов мы дошли до задворок чужого огорода, и Тучка вдруг нырнула под забор. Я услышала переполох: громкий, куриный, истерический.
– Фууу! – завопила я, подбегая.
Курица
Я никогда не думала, что способна на такой рывок. Перемахнуть через жердь, пробежать через чужой огород и успеть схватить собаку за шлейку за секунду до того, как…
Нет, постойте. Лучше по порядку.
Во дворе у дяди Фёдора посреди снега стояла курица. Белая, толстая, возмущенная до глубины души. Она кудахтала так, что слышно было, наверное, в соседней области. А перед ней, с видом человека, совершившего подвиг, сидела Тучка. В зубах, осторожно, как нежное яйцо, она держала куриное перо.
Кроме пера, на курице не было никаких потерь. Но и этого хватило, чтобы отвести меня на пару минут в состояние тихого безумия.
– Тучка! – прошептала я.
Собака обернулась. «Ты видишь? – говорил ее взгляд. – Я поймала. Это тебе».
Дядя Фёдор вышел на крыльцо с вилами и остановился. Он смотрел на меня, на собаку, на перо. Потом на курицу, которая продолжала возмущаться.
– Твоя? – спросил он.
– Моя. – Я уже прикидывала, сколько стоит курица. – Простите. Я заплачу.
– Не надо, – махнул рукой Фёдор. – Она у меня уже старая. Давно пора в суп. Только не ори. А то у нее яйценоскость упадет.
Я приволокла Тучку домой. Всю дорогу она шла рядом с видом победителя.
Звонок
Едва я рухнула на диван, как позвонила Оля.
– Как вы сегодня? Справляетесь?
Я вдохнула, чтобы бодро выдохнуть «Справляемся, а как же!». Но выдохнулось у меня совсем другое:
– Нет, Оля. Все плохо. Тучка сидит под диваном, ничего не ест дома, а на улице хватает любую дрянь. Не слушается. Сегодня убежала в поле, потом полезла к соседу в курятник. Я, наверное, взялась за то, что мне не по силам. Может, объявим о новой семье? Вдруг найдется та, которой она подойдет больше?
– Ой, как жаль, – огорчилась Оля. – А я думала, все наладилось. Может, подождем еще? По-моему, вы друг другу подходите.
– Мне хочется так думать, – сказала я. – Я не отказываюсь. Она мне очень нравится. Просто я, видимо, не умею быть хозяйкой.
– Хорошо. Я вас услышала. Завтра переговорю с куратором.
Я нажала отбой. Положила телефон на колени. И заплакала.
Пришел Костя. Постоял, потоптался. Потом неловко погладил меня по голове.
– Ничего, баб, – пробасил он смущенно. – Прорвемся.
Пошел в коридор, взял тряпку и вытер очередную лужу.
Ночью
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и думала, что вот оно как вышло. Собака, которая казалась подарком судьбы, оказалась мне не по зубам. С самого начала все пошло вкривь. И не просто неудачное начало, а полный провал. Ей нужна твердая мужская рука. Ей нужен человек сильный. А я только и умею, что вытирать лужи и хворать.
Часы пробили полночь. И вдруг под диваном скрипнули когти по полу.
Тучка выползла из своего убежища. Подошла. Осторожно положила голову на край моей постели. Ткнулась носом в руку. Холодным, влажным.
Я откинула одеяло. Тучка забралась на кровать. Прижалась ко мне теплым шерстяным боком. Я почувствовала, как в груди поднимается что-то большое и мягкое. Обняла ее. Стала чесать за огромными ушами. Она вытянулась во всю длину и положила на меня длинные лапы.
Я шмыгнула носом и неуверенно улыбнулась.
А потом раздался шорох. Откуда-то из темноты возник Генерал. Запрыгнул на кровать, брезгливо обошел собаку и, укоризненно кашлянув мне в ухо, устроился на подушке у меня над головой.
Я лежала между ними, не смея шевельнуться, слушала два дыхания и думала: «А кто сказал, что у меня слабая рука? Ничего она не слабая. Ничего не потеряно. Подумаешь, провальное начало. Со всяким бывает».
«Это моя собака, – решила я. – Никому я ее не отдам».
Решение куратора
На следующий день позвонила куратор, Лидия Петровна. Спросила, оставим ли мы собаку у себя, пока она будет подыскивать хозяев, или нас надо разгрузить.
– Отбой, – сказала я уверенно. – Никаких объявлений. Мы оставляем Тучку. И обещаем сделать ее счастливой.
– Вы уверены? – с сомнением спросила Лидия Петровна.
– Да. Это же не просто собака. Разве от такой можно отказаться?
Мне кажется, она тогда не до конца поверила. Еще не раз звонила потом, спрашивала, как дела, давала советы, подбадривала, пока не убедилась, что мы на верном пути.
А мы пошли вперед. Медленно, со скрипом. Лечили Тучке почки. Учили не подбирать с земли всякую дрянь. Учили не убегать на прогулке. Пробовали разные способы воспитания, тысячу раз ошибались, ссорились, мирились и учились понимать друг друга.
Не скажу, что было просто. Собака, выросшая в приюте, не такая, как щенок из семьи. У нее нет запаса доверия. У нее другой опыт. Отчаяние накрывало меня еще не раз.
Но каждую ночь я слышала в темноте цоканье когтей. И знала: она придет.
Три года спустя
Сейчас, когда я вам это рассказываю, Тучке три года. За окном не февраль, а июль. Настроение у меня лучше, чем в тот слякотный день. В пятне солнечного света лежит собака, а у нее под боком, развалившись, спит рыжий кот, которому уже шестнадцать. Мы с Костей сидим на диване и отдуваемся: только что вымыли полы. Полы пришлось мыть потому, что до этого мыли собаку.
Такое уж это дело, мытье собаки: после него приходится мыть всё остальное. А перед этим… Впрочем, лучше по порядку.
Началось с того, что в воскресенье утром мы с внуком поспорили, чья очередь гулять с собакой. Я слегка проспала и увидела его уже в прихожей, с поводком в руках.
– Эй! – сказала я, хватаясь за поводок. – У меня на утро планы! Я хотела сходить к дальнему лугу!
– Так ты же спишь! – возмутился Костя. – И у нас планы. Мы идем на речку.
– На речку ей нельзя без меня!
– Это общая собака! Мы пошли. Завтра погуляешь.
Я сменила тактику и перешла на жалость:
– А если завтра дождь? Ты же знаешь, как легко я простужаюсь.
– Не ври, – сказал внук, но поводок все же отдал. – Ты стала здоровее меня.
Речка
Мы пошли на речку втроем. Тучка летела вперед, оглядываясь, не отстали ли мы, и каждый раз делала такое лицо, будто спрашивала: «Ну что вы там копаетесь?»
Костя тоже вытянулся за эти три года: перерос меня на голову, сменил голос и теперь басил так, что Тучка поначалу вздрагивала. Но потом привыкла. Он первым стал выводить ее на прогулку, сам, без напоминаний. Не признавался, что ему это нравится. Только однажды обронил: «Хоть какая-то польза от вашего приюта».
Речка текла тихая, прозрачная, с песчаными отмелями. Мы расположились на берегу. Я расстелила покрывало и достала термос, а Костя пошел с Тучкой к воде.
Тучка зашла в воду по колено, оглянулась на нас и вдруг присела, как человек, собирающийся нырнуть. Потом с разбегу бросилась в реку и поплыла. Уши у нее намокли и прилипли к голове, а на лице было написано полное счастье.
– Тучка! – крикнул Костя. – Назад!
Она вернулась. Выскочила на берег, встряхнулась, окатив нас фонтаном брызг, и посмотрела с таким видом, будто это не она виновата, а река слишком мокрая.
– Вот и вымыла, – вздохнул Костя.
– Не только вымыла, – сказала я. – Теперь она пахнет рекой на всю квартиру.
Вечер на веранде
К вечеру мы вернулись домой. Я постелила на веранде старое покрывало. Тучка завалилась на него и вытянула тонкие лапы. Генерал, которому на старости лет стало холодно даже летом, перебрался к ней под бок и положил лапу ей на спину.
Костя вышел с чашкой чая и сел рядом.
– Баб, ты помнишь, как мы ее сюда привели?
– Помню.
– Я тогда думал, это самая дурацкая идея в твоей жизни.
– А сейчас?
Он помолчал. Посмотрел на собаку, на кота, на мои ноги, торчавшие из-под пледа.
– Сейчас думаю, что не самая.
Я улыбнулась.
– А ты знаешь, – добавил он, – я тогда в тот вечер, когда пошел с тобой за ней… Я думал, ты там дрогнешь и откажешься. Я ж тебя знаю. А ты пошла. И я подумал: ладно. Значит, надо.
– Ты мне ничего не сказал.
– А что говорить. – Он пожал плечами. – Ты и так все понимала.
Тучка во сне дернула лапой и тихонько вздохнула. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова зажмурился.
– Знаешь, баб, – сказал Костя после паузы, – мне иногда кажется, она тоже нас выбирала. Не только мы ее.
– Может быть, – согласилась я.
За окном потянуло вечерней прохладой. Где-то далеко залаяла чужая собака, и Тучка, не просыпаясь, шевельнула ухом. Но не вскочила. Не встала. Не бросилась искать, куда бежать. Она знала: бежать больше некуда и незачем. Все, что нужно, у нее уже есть.
– Погуляешь с ней завтра утром? – спросила я. – А то я что-то устала.
– Почему я? – привычно возмутился он. – Это же твоя собака.
– Это наша собака, – сказала я.
Костя ничего не ответил. Только снисходительно улыбнулся и подтянул плед повыше. На всех нас.
Есть специально приготовленную кашу Тучка отказалась. Вернее, из вежливости съела пару ложек, не вставая с ватника, и отвернулась.
Зато нашелся кот. Он сидел посреди кухни с таким видом, будто никуда и не пропадал. Ждал завтрак.
– Ты где пропадал, разбойник? – спросила я.
– Мя, – холодно ответил Генерал, что означало: «Тебе не понять».
Аппетита он не потерял. Съел свою порцию, потом ленивой походкой подошел к собачьей миске и вылизал остатки каши.
– Это не твоя миска! – возмутилась я. – Теперь ты тут не один хозяин, понял? Пойдем знакомиться.
Я подхватила его под тяжелое пузо и понесла в комнату.
– Мууу-ау, – угрожающе протянул Генерал, оказавшись перед Тучкой.
Собака вежливо отвела глаза и сглотнула.
– Мууу-ау, – повторил кот, хлеща хвостом по бокам.
Он явно требовал ответа на вопрос: «Какого лешего ты тут делаешь?»
Тучка не выдержала давления. Встала и попыталась уйти с незаконно занятой жилплощади. Свалить вину на меня, которая ее сюда силком притащила, она не смогла, ей не позволила врожденная вежливость.
Я погрозила коту пальцем:
– Но-но, нашелся тут диктатор. Не смей обижать Тучку. У меня есть тряпка. И брызгалка.
Я показала ему тряпку и пульверизатор, которые лежали у меня под рукой постоянно. Потому что иначе с этим зверем было не справиться. Раз пять в день Генерал воображал себя охотником и бросался на пробегающую дичь, то есть на мои ноги. Нападал всерьез, до первой крови. Продолжил бы и дальше, но потом его настигал холодный душ из пульверизатора. Тогда он нехотя уходил с поля битвы и скрывался в углу, кашляя от оскорбленного достоинства.
Генерал посмотрел на брызгалку, вздыбил шерсть и боком удрал на печку.
Оставить одних
Мне пора было на работу. Как оставить их вместе?
Тучка, похоже, кошек не ела. Но насчет кота у меня были сомнения: кто кого съест.
Я взяла собаку за ошейник и пошла стучаться к внуку.
В седьмом часу утра Костя был неприветлив и ничего не понимал. Он никак не мог взять в толк, какую собаку и от какого кота он должен охранять до моего возвращения. Поэтому говорил громко и сердито. Тучка, только что пережившая встречу с Генералом, окончательно потеряла присутствие духа: поджала хвост и снова превратилась в четырехногого паука.
Я решительно расстелила ватник у стены, усадила на него собаку.
– Если с ней что-нибудь случится, – пригрозила я, – я сама поеду в приют, залезу в вольер и помру от воспаления почек.
И закрыла за собой дверь.
Весь день на работе я не находила себе места. Одна за другой в голове рисовались картины ужасного смертоубийства. То задушенный кот. То растерзанная на лоскутки собака. Каждые пять минут я хваталась за сердце, а читательницы смотрели на меня с испугом.
Едва дождавшись окончания смены, я побежала домой.
Озеро
Дом встретил меня тишиной. Я заглянула в комнату: ни трупов, ни крови.
– Эй! – позвала я. – Где все?
– Я здесь, – откликнулся Костя.
– А Тучка?
– Не знаю, – безмятежно ответил он.
Я снова схватилась за сердце.
– Как не знаешь? Почему ты ее выпустил?
– Она не хотела у меня сидеть, – Костя выглянул в коридор. – Скулила и просилась. Что мне, силой ее держать? Да не переживай, небось под диваном лежит.
Мы заглянули под диван. У самой стены скрючилась собака. Из темноты на нас блестели два глаза.
– Ты ее выгуливал днем? – спросила я.
– Почему я? Это твоя собака.
– Почему моя? Она общая.
– Нет уж, – Костя поднялся, – ты ее взяла, значит, ты и хозяйка. А у меня уроки.
Возразить было нечего.
– Как же ты терпела, бедная? – вздохнула я. – Пойдем, покормлю и выведу.
Но, зайдя на кухню, я сразу поняла, как она терпела. Посреди кухни раскинулось озеро. Лужей это назвать было нельзя. Лужа – это то, что кот иногда оставляет по углам. А тут было настоящее озеро с волнами и берегом.
Я вздохнула и пошла за ведром и тряпкой.
Поселок говорит
Дом у нас стоял на самой людной улице. Сразу за калиткой начинался шум: ходили люди, ехали трактора, лаяли чужие собаки. Утром мы гуляли сравнительно спокойно, но днем Тучка пришла в такую же панику, как накануне. Заметалась на поводке, пытаясь удрать сразу во все стороны. Мне пришлось подтянуть ее вплотную, чтобы не мешать прохожим.
С трудом добрели до перекрестка и свернули в проулок, где потише.
Возле нас остановилась баба Дуся с соседней улицы, закутанная в три платка.
– Молодая собака, – заметила она. – Ей бегать надо. А ты ее на привязи держишь. Вон, шею вытянула, того и гляди удавится. Отпусти, пусть порезвится.
– Она еще не привыкла, – объяснила я. – Деревенская, боится людей.
Баба Дуся ушла, качая головой. Но вскоре подошел дядя Фёдор, сосед, держащий кур.
– Ты чего собаку мучаешь? – укорил он. – Дай ей свободу!
– Не могу отпустить, – сквозь зубы ответила я. – Она меня с ног собьет. Она боится, потому и рвется.
– Э-эх, – сказал Фёдор. – Заведут, а потом выбрасывают.
Метров через пять другая женщина спросила, не задохнется ли мой пес. А потом хотел подойти какой-то парень, но я посмотрела на него так, что он мгновенно перешел на другую сторону.
Остальные люди оставляли свое мнение при себе, но смотрели на нас все: на собаку с сочувствием, на меня с осуждением.
Когда мы вернулись, я глянула в зеркало. Лохматая краснолицая цыганка. Чувствовала я себя так, будто разгрузила пару вагонов, причем незаконно и при народе.
Тучка подождала, пока я отстегну поводок, и сразу залезла обратно под диван.
Рычание
Вечером позвонила Оля.
– Как вы там? Как Тучка? Справляетесь?
– Не очень, – призналась я. – Она дико тянет на прогулке. Не ест. Лежит под диваном. Мне кажется, ей у нас не нравится.
– Понимаю, – вздохнула Оля. – Она боится машин. И людей. Нужно терпение. Это только первый день. Завтра все будет по-другому. А я вам говорила, что у нее была идеальная хозяйка? Жаль, что аллергия…
Слово «идеальная» вонзилось мне под ребро. Я сглотнула.
– Мы не отчаиваемся, – сказала я. – Спасибо.
И пошла гулять, играть в «перетяни поводок».
Следующий день оказался хуже вчерашнего. Тучка сидела под диваном и ничего не ела. Кот шатался по параллельным мирам, появляясь лишь затем, чтобы пометить территорию и съесть порцию за двоих. А потом случилось страшное.
Костя вышел на кухню. И вдруг из-под дивана раздалось низкое, глухое рычание.
– Это что еще? – удивилась я.
– Она на меня рычит, – пожаловался Костя. – С самого утра.
Я заглянула под диван. Тучка вежливо шевельнула хвостом и облизнулась.
– Выйди еще раз, – попросила я внука.
Костя ушел в комнату и вышел снова. Тучка зарычала, глядя мне прямо в глаза.
– Да ладно, – сказал Костя. – Она же не кидается. Просто рычит.
– Только не хватало, чтобы кидалась!
Тренировка
Я вытащила Тучку из-под дивана и привязала поводок к дверной ручке. Костя ушел и вышел снова. Тучка зарычала, на этот раз отводя глаза.
Я решила, что проблему надо давить в зародыше.
– Костя хороший, Костя друг! – вопила я, бросаясь на внука с крепкими объятиями.
– Фу, баба, что за нежности, – кривился он и отбивался.
– Терпи. Это для положительного примера. Давай еще разок.
Тучка с недоумением следила за церемонией встречи, повторявшейся снова и снова. Рычать она перестала, кажется, просто от удивления. Но Костя, потеряв терпение, поставил в наших тренировках точку. Он зарычал не хуже собаки и хлопнул дверью у меня перед носом.
Я так и не поняла, решила проблему или усугубила, поэтому оставила попытки.
А Оля потом объяснила:
– Тучка вообще боится мужчин. Видно, обидел кто-то. Со временем пройдет.
– Могли бы и раньше сказать, – пробормотала я.
– А разве я не говорила? – удивилась Оля.
Я промолчала. С Тучкой у меня становилось слишком много «а разве я не говорила».
Шлейка
Решив облегчить Тучке прогулки, я пошла в соседний поселок, где был магазинчик «Всё для животных». Хотела купить шлейку, чтобы не давить собаке горло. Но в шлейках я ничего не понимала, поэтому взяла Тучку с собой, чтобы примерить на месте.
Как мы дошли, лучше не рассказывать, это слишком долгая и грустная история. Скажу только, что в магазин я внесла ее на руках. Не знаю, почему магазин показался ей таким страшным. Она тряслась, упиралась всеми четырьмя лапами и даже хвостом.
– Ой, какая лапочка! – воскликнула продавщица, глядя, как я вваливаюсь в двери с брыкающимся серым чудовищем.
– Шлейку по размеру, – прохрипела я. – Пожалуйста, быстрее.
Странное дело, но в шлейке Тучка успокоилась. Мы дошли до дома почти спокойно. Это и заставило меня совершить ошибку.
Поле
На окраине нашего поселка тянулось большое заснеженное поле. Тихое, безлюдное, без машин. Я подумала, что собаке надо хоть раз размяться: все на поводке да на поводке.
Мы вышли за околицу. Я осмотрелась, убедилась, что никого нет, и отстегнула карабин. Не успела сказать «иди погуляй» – Тучка сорвалась с места как выпущенная из лука стрела.
Через секунду она была уже у дальнего края поля. Потом развернулась и пронеслась мимо меня, оставив вихрь снега. Потом снова умчалась. Я пыталась звать, но звать пулю бесполезно.
Оставалось стоять, обреченно ждать и готовить речь: «Здравствуйте, Оля. Я потеряла вашу собаку, не продержав и недели».
Минут через сорок Тучка устала. Но возвращаться не собиралась. Она принялась прочесывать кусты вдоль дальнего забора. Я кричала, уговаривала, делала вид, что ухожу, а потом пыталась подкрасться. Все это выглядело нелепо и жалко.
В конце концов мы дошли до задворок чужого огорода, и Тучка вдруг нырнула под забор. Я услышала переполох: громкий, куриный, истерический.
– Фууу! – завопила я, подбегая.
Курица
Я никогда не думала, что способна на такой рывок. Перемахнуть через жердь, пробежать через чужой огород и успеть схватить собаку за шлейку за секунду до того, как…
Нет, постойте. Лучше по порядку.
Во дворе у дяди Фёдора посреди снега стояла курица. Белая, толстая, возмущенная до глубины души. Она кудахтала так, что слышно было, наверное, в соседней области. А перед ней, с видом человека, совершившего подвиг, сидела Тучка. В зубах, осторожно, как нежное яйцо, она держала куриное перо.
Кроме пера, на курице не было никаких потерь. Но и этого хватило, чтобы отвести меня на пару минут в состояние тихого безумия.
– Тучка! – прошептала я.
Собака обернулась. «Ты видишь? – говорил ее взгляд. – Я поймала. Это тебе».
Дядя Фёдор вышел на крыльцо с вилами и остановился. Он смотрел на меня, на собаку, на перо. Потом на курицу, которая продолжала возмущаться.
– Твоя? – спросил он.
– Моя. – Я уже прикидывала, сколько стоит курица. – Простите. Я заплачу.
– Не надо, – махнул рукой Фёдор. – Она у меня уже старая. Давно пора в суп. Только не ори. А то у нее яйценоскость упадет.
Я приволокла Тучку домой. Всю дорогу она шла рядом с видом победителя.
Звонок
Едва я рухнула на диван, как позвонила Оля.
– Как вы сегодня? Справляетесь?
Я вдохнула, чтобы бодро выдохнуть «Справляемся, а как же!». Но выдохнулось у меня совсем другое:
– Нет, Оля. Все плохо. Тучка сидит под диваном, ничего не ест дома, а на улице хватает любую дрянь. Не слушается. Сегодня убежала в поле, потом полезла к соседу в курятник. Я, наверное, взялась за то, что мне не по силам. Может, объявим о новой семье? Вдруг найдется та, которой она подойдет больше?
– Ой, как жаль, – огорчилась Оля. – А я думала, все наладилось. Может, подождем еще? По-моему, вы друг другу подходите.
– Мне хочется так думать, – сказала я. – Я не отказываюсь. Она мне очень нравится. Просто я, видимо, не умею быть хозяйкой.
– Хорошо. Я вас услышала. Завтра переговорю с куратором.
Я нажала отбой. Положила телефон на колени. И заплакала.
Пришел Костя. Постоял, потоптался. Потом неловко погладил меня по голове.
– Ничего, баб, – пробасил он смущенно. – Прорвемся.
Пошел в коридор, взял тряпку и вытер очередную лужу.
Ночью
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и думала, что вот оно как вышло. Собака, которая казалась подарком судьбы, оказалась мне не по зубам. С самого начала все пошло вкривь. И не просто неудачное начало, а полный провал. Ей нужна твердая мужская рука. Ей нужен человек сильный. А я только и умею, что вытирать лужи и хворать.
Часы пробили полночь. И вдруг под диваном скрипнули когти по полу.
Тучка выползла из своего убежища. Подошла. Осторожно положила голову на край моей постели. Ткнулась носом в руку. Холодным, влажным.
Я откинула одеяло. Тучка забралась на кровать. Прижалась ко мне теплым шерстяным боком. Я почувствовала, как в груди поднимается что-то большое и мягкое. Обняла ее. Стала чесать за огромными ушами. Она вытянулась во всю длину и положила на меня длинные лапы.
Я шмыгнула носом и неуверенно улыбнулась.
А потом раздался шорох. Откуда-то из темноты возник Генерал. Запрыгнул на кровать, брезгливо обошел собаку и, укоризненно кашлянув мне в ухо, устроился на подушке у меня над головой.
Я лежала между ними, не смея шевельнуться, слушала два дыхания и думала: «А кто сказал, что у меня слабая рука? Ничего она не слабая. Ничего не потеряно. Подумаешь, провальное начало. Со всяким бывает».
«Это моя собака, – решила я. – Никому я ее не отдам».
Решение куратора
На следующий день позвонила куратор, Лидия Петровна. Спросила, оставим ли мы собаку у себя, пока она будет подыскивать хозяев, или нас надо разгрузить.
– Отбой, – сказала я уверенно. – Никаких объявлений. Мы оставляем Тучку. И обещаем сделать ее счастливой.
– Вы уверены? – с сомнением спросила Лидия Петровна.
– Да. Это же не просто собака. Разве от такой можно отказаться?
Мне кажется, она тогда не до конца поверила. Еще не раз звонила потом, спрашивала, как дела, давала советы, подбадривала, пока не убедилась, что мы на верном пути.
А мы пошли вперед. Медленно, со скрипом. Лечили Тучке почки. Учили не подбирать с земли всякую дрянь. Учили не убегать на прогулке. Пробовали разные способы воспитания, тысячу раз ошибались, ссорились, мирились и учились понимать друг друга.
Не скажу, что было просто. Собака, выросшая в приюте, не такая, как щенок из семьи. У нее нет запаса доверия. У нее другой опыт. Отчаяние накрывало меня еще не раз.
Но каждую ночь я слышала в темноте цоканье когтей. И знала: она придет.
Три года спустя
Сейчас, когда я вам это рассказываю, Тучке три года. За окном не февраль, а июль. Настроение у меня лучше, чем в тот слякотный день. В пятне солнечного света лежит собака, а у нее под боком, развалившись, спит рыжий кот, которому уже шестнадцать. Мы с Костей сидим на диване и отдуваемся: только что вымыли полы. Полы пришлось мыть потому, что до этого мыли собаку.
Такое уж это дело, мытье собаки: после него приходится мыть всё остальное. А перед этим… Впрочем, лучше по порядку.
Началось с того, что в воскресенье утром мы с внуком поспорили, чья очередь гулять с собакой. Я слегка проспала и увидела его уже в прихожей, с поводком в руках.
– Эй! – сказала я, хватаясь за поводок. – У меня на утро планы! Я хотела сходить к дальнему лугу!
– Так ты же спишь! – возмутился Костя. – И у нас планы. Мы идем на речку.
– На речку ей нельзя без меня!
– Это общая собака! Мы пошли. Завтра погуляешь.
Я сменила тактику и перешла на жалость:
– А если завтра дождь? Ты же знаешь, как легко я простужаюсь.
– Не ври, – сказал внук, но поводок все же отдал. – Ты стала здоровее меня.
Речка
Мы пошли на речку втроем. Тучка летела вперед, оглядываясь, не отстали ли мы, и каждый раз делала такое лицо, будто спрашивала: «Ну что вы там копаетесь?»
Костя тоже вытянулся за эти три года: перерос меня на голову, сменил голос и теперь басил так, что Тучка поначалу вздрагивала. Но потом привыкла. Он первым стал выводить ее на прогулку, сам, без напоминаний. Не признавался, что ему это нравится. Только однажды обронил: «Хоть какая-то польза от вашего приюта».
Речка текла тихая, прозрачная, с песчаными отмелями. Мы расположились на берегу. Я расстелила покрывало и достала термос, а Костя пошел с Тучкой к воде.
Тучка зашла в воду по колено, оглянулась на нас и вдруг присела, как человек, собирающийся нырнуть. Потом с разбегу бросилась в реку и поплыла. Уши у нее намокли и прилипли к голове, а на лице было написано полное счастье.
– Тучка! – крикнул Костя. – Назад!
Она вернулась. Выскочила на берег, встряхнулась, окатив нас фонтаном брызг, и посмотрела с таким видом, будто это не она виновата, а река слишком мокрая.
– Вот и вымыла, – вздохнул Костя.
– Не только вымыла, – сказала я. – Теперь она пахнет рекой на всю квартиру.
Вечер на веранде
К вечеру мы вернулись домой. Я постелила на веранде старое покрывало. Тучка завалилась на него и вытянула тонкие лапы. Генерал, которому на старости лет стало холодно даже летом, перебрался к ней под бок и положил лапу ей на спину.
Костя вышел с чашкой чая и сел рядом.
– Баб, ты помнишь, как мы ее сюда привели?
– Помню.
– Я тогда думал, это самая дурацкая идея в твоей жизни.
– А сейчас?
Он помолчал. Посмотрел на собаку, на кота, на мои ноги, торчавшие из-под пледа.
– Сейчас думаю, что не самая.
Я улыбнулась.
– А ты знаешь, – добавил он, – я тогда в тот вечер, когда пошел с тобой за ней… Я думал, ты там дрогнешь и откажешься. Я ж тебя знаю. А ты пошла. И я подумал: ладно. Значит, надо.
– Ты мне ничего не сказал.
– А что говорить. – Он пожал плечами. – Ты и так все понимала.
Тучка во сне дернула лапой и тихонько вздохнула. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова зажмурился.
– Знаешь, баб, – сказал Костя после паузы, – мне иногда кажется, она тоже нас выбирала. Не только мы ее.
– Может быть, – согласилась я.
За окном потянуло вечерней прохладой. Где-то далеко залаяла чужая собака, и Тучка, не просыпаясь, шевельнула ухом. Но не вскочила. Не встала. Не бросилась искать, куда бежать. Она знала: бежать больше некуда и незачем. Все, что нужно, у нее уже есть.
– Погуляешь с ней завтра утром? – спросила я. – А то я что-то устала.
– Почему я? – привычно возмутился он. – Это же твоя собака.
– Это наша собака, – сказала я.
Костя ничего не ответил. Только снисходительно улыбнулся и подтянул плед повыше. На всех нас.
Дом встретил меня тишиной. Я заглянула в комнату: ни трупов, ни крови.
– Эй! – позвала я. – Где все?
– Я здесь, – откликнулся Костя.
– А Тучка?
– Не знаю, – безмятежно ответил он.
Я снова схватилась за сердце.
– Как не знаешь? Почему ты ее выпустил?
– Она не хотела у меня сидеть, – Костя выглянул в коридор. – Скулила и просилась. Что мне, силой ее держать? Да не переживай, небось под диваном лежит.
Мы заглянули под диван. У самой стены скрючилась собака. Из темноты на нас блестели два глаза.
– Ты ее выгуливал днем? – спросила я.
– Почему я? Это твоя собака.
– Почему моя? Она общая.
– Нет уж, – Костя поднялся, – ты ее взяла, значит, ты и хозяйка. А у меня уроки.
Возразить было нечего.
– Как же ты терпела, бедная? – вздохнула я. – Пойдем, покормлю и выведу.
Но, зайдя на кухню, я сразу поняла, как она терпела. Посреди кухни раскинулось озеро. Лужей это назвать было нельзя. Лужа – это то, что кот иногда оставляет по углам. А тут было настоящее озеро с волнами и берегом.
Я вздохнула и пошла за ведром и тряпкой.
Поселок говорит
Дом у нас стоял на самой людной улице. Сразу за калиткой начинался шум: ходили люди, ехали трактора, лаяли чужие собаки. Утром мы гуляли сравнительно спокойно, но днем Тучка пришла в такую же панику, как накануне. Заметалась на поводке, пытаясь удрать сразу во все стороны. Мне пришлось подтянуть ее вплотную, чтобы не мешать прохожим.
С трудом добрели до перекрестка и свернули в проулок, где потише.
Возле нас остановилась баба Дуся с соседней улицы, закутанная в три платка.
– Молодая собака, – заметила она. – Ей бегать надо. А ты ее на привязи держишь. Вон, шею вытянула, того и гляди удавится. Отпусти, пусть порезвится.
– Она еще не привыкла, – объяснила я. – Деревенская, боится людей.
Баба Дуся ушла, качая головой. Но вскоре подошел дядя Фёдор, сосед, держащий кур.
– Ты чего собаку мучаешь? – укорил он. – Дай ей свободу!
– Не могу отпустить, – сквозь зубы ответила я. – Она меня с ног собьет. Она боится, потому и рвется.
– Э-эх, – сказал Фёдор. – Заведут, а потом выбрасывают.
Метров через пять другая женщина спросила, не задохнется ли мой пес. А потом хотел подойти какой-то парень, но я посмотрела на него так, что он мгновенно перешел на другую сторону.
Остальные люди оставляли свое мнение при себе, но смотрели на нас все: на собаку с сочувствием, на меня с осуждением.
Когда мы вернулись, я глянула в зеркало. Лохматая краснолицая цыганка. Чувствовала я себя так, будто разгрузила пару вагонов, причем незаконно и при народе.
Тучка подождала, пока я отстегну поводок, и сразу залезла обратно под диван.
Рычание
Вечером позвонила Оля.
– Как вы там? Как Тучка? Справляетесь?
– Не очень, – призналась я. – Она дико тянет на прогулке. Не ест. Лежит под диваном. Мне кажется, ей у нас не нравится.
– Понимаю, – вздохнула Оля. – Она боится машин. И людей. Нужно терпение. Это только первый день. Завтра все будет по-другому. А я вам говорила, что у нее была идеальная хозяйка? Жаль, что аллергия…
Слово «идеальная» вонзилось мне под ребро. Я сглотнула.
– Мы не отчаиваемся, – сказала я. – Спасибо.
И пошла гулять, играть в «перетяни поводок».
Следующий день оказался хуже вчерашнего. Тучка сидела под диваном и ничего не ела. Кот шатался по параллельным мирам, появляясь лишь затем, чтобы пометить территорию и съесть порцию за двоих. А потом случилось страшное.
Костя вышел на кухню. И вдруг из-под дивана раздалось низкое, глухое рычание.
– Это что еще? – удивилась я.
– Она на меня рычит, – пожаловался Костя. – С самого утра.
Я заглянула под диван. Тучка вежливо шевельнула хвостом и облизнулась.
– Выйди еще раз, – попросила я внука.
Костя ушел в комнату и вышел снова. Тучка зарычала, глядя мне прямо в глаза.
– Да ладно, – сказал Костя. – Она же не кидается. Просто рычит.
– Только не хватало, чтобы кидалась!
Тренировка
Я вытащила Тучку из-под дивана и привязала поводок к дверной ручке. Костя ушел и вышел снова. Тучка зарычала, на этот раз отводя глаза.
Я решила, что проблему надо давить в зародыше.
– Костя хороший, Костя друг! – вопила я, бросаясь на внука с крепкими объятиями.
– Фу, баба, что за нежности, – кривился он и отбивался.
– Терпи. Это для положительного примера. Давай еще разок.
Тучка с недоумением следила за церемонией встречи, повторявшейся снова и снова. Рычать она перестала, кажется, просто от удивления. Но Костя, потеряв терпение, поставил в наших тренировках точку. Он зарычал не хуже собаки и хлопнул дверью у меня перед носом.
Я так и не поняла, решила проблему или усугубила, поэтому оставила попытки.
А Оля потом объяснила:
– Тучка вообще боится мужчин. Видно, обидел кто-то. Со временем пройдет.
– Могли бы и раньше сказать, – пробормотала я.
– А разве я не говорила? – удивилась Оля.
Я промолчала. С Тучкой у меня становилось слишком много «а разве я не говорила».
Шлейка
Решив облегчить Тучке прогулки, я пошла в соседний поселок, где был магазинчик «Всё для животных». Хотела купить шлейку, чтобы не давить собаке горло. Но в шлейках я ничего не понимала, поэтому взяла Тучку с собой, чтобы примерить на месте.
Как мы дошли, лучше не рассказывать, это слишком долгая и грустная история. Скажу только, что в магазин я внесла ее на руках. Не знаю, почему магазин показался ей таким страшным. Она тряслась, упиралась всеми четырьмя лапами и даже хвостом.
– Ой, какая лапочка! – воскликнула продавщица, глядя, как я вваливаюсь в двери с брыкающимся серым чудовищем.
– Шлейку по размеру, – прохрипела я. – Пожалуйста, быстрее.
Странное дело, но в шлейке Тучка успокоилась. Мы дошли до дома почти спокойно. Это и заставило меня совершить ошибку.
Поле
На окраине нашего поселка тянулось большое заснеженное поле. Тихое, безлюдное, без машин. Я подумала, что собаке надо хоть раз размяться: все на поводке да на поводке.
Мы вышли за околицу. Я осмотрелась, убедилась, что никого нет, и отстегнула карабин. Не успела сказать «иди погуляй» – Тучка сорвалась с места как выпущенная из лука стрела.
Через секунду она была уже у дальнего края поля. Потом развернулась и пронеслась мимо меня, оставив вихрь снега. Потом снова умчалась. Я пыталась звать, но звать пулю бесполезно.
Оставалось стоять, обреченно ждать и готовить речь: «Здравствуйте, Оля. Я потеряла вашу собаку, не продержав и недели».
Минут через сорок Тучка устала. Но возвращаться не собиралась. Она принялась прочесывать кусты вдоль дальнего забора. Я кричала, уговаривала, делала вид, что ухожу, а потом пыталась подкрасться. Все это выглядело нелепо и жалко.
В конце концов мы дошли до задворок чужого огорода, и Тучка вдруг нырнула под забор. Я услышала переполох: громкий, куриный, истерический.
– Фууу! – завопила я, подбегая.
Курица
Я никогда не думала, что способна на такой рывок. Перемахнуть через жердь, пробежать через чужой огород и успеть схватить собаку за шлейку за секунду до того, как…
Нет, постойте. Лучше по порядку.
Во дворе у дяди Фёдора посреди снега стояла курица. Белая, толстая, возмущенная до глубины души. Она кудахтала так, что слышно было, наверное, в соседней области. А перед ней, с видом человека, совершившего подвиг, сидела Тучка. В зубах, осторожно, как нежное яйцо, она держала куриное перо.
Кроме пера, на курице не было никаких потерь. Но и этого хватило, чтобы отвести меня на пару минут в состояние тихого безумия.
– Тучка! – прошептала я.
Собака обернулась. «Ты видишь? – говорил ее взгляд. – Я поймала. Это тебе».
Дядя Фёдор вышел на крыльцо с вилами и остановился. Он смотрел на меня, на собаку, на перо. Потом на курицу, которая продолжала возмущаться.
– Твоя? – спросил он.
– Моя. – Я уже прикидывала, сколько стоит курица. – Простите. Я заплачу.
– Не надо, – махнул рукой Фёдор. – Она у меня уже старая. Давно пора в суп. Только не ори. А то у нее яйценоскость упадет.
Я приволокла Тучку домой. Всю дорогу она шла рядом с видом победителя.
Звонок
Едва я рухнула на диван, как позвонила Оля.
– Как вы сегодня? Справляетесь?
Я вдохнула, чтобы бодро выдохнуть «Справляемся, а как же!». Но выдохнулось у меня совсем другое:
– Нет, Оля. Все плохо. Тучка сидит под диваном, ничего не ест дома, а на улице хватает любую дрянь. Не слушается. Сегодня убежала в поле, потом полезла к соседу в курятник. Я, наверное, взялась за то, что мне не по силам. Может, объявим о новой семье? Вдруг найдется та, которой она подойдет больше?
– Ой, как жаль, – огорчилась Оля. – А я думала, все наладилось. Может, подождем еще? По-моему, вы друг другу подходите.
– Мне хочется так думать, – сказала я. – Я не отказываюсь. Она мне очень нравится. Просто я, видимо, не умею быть хозяйкой.
– Хорошо. Я вас услышала. Завтра переговорю с куратором.
Я нажала отбой. Положила телефон на колени. И заплакала.
Пришел Костя. Постоял, потоптался. Потом неловко погладил меня по голове.
– Ничего, баб, – пробасил он смущенно. – Прорвемся.
Пошел в коридор, взял тряпку и вытер очередную лужу.
Ночью
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и думала, что вот оно как вышло. Собака, которая казалась подарком судьбы, оказалась мне не по зубам. С самого начала все пошло вкривь. И не просто неудачное начало, а полный провал. Ей нужна твердая мужская рука. Ей нужен человек сильный. А я только и умею, что вытирать лужи и хворать.
Часы пробили полночь. И вдруг под диваном скрипнули когти по полу.
Тучка выползла из своего убежища. Подошла. Осторожно положила голову на край моей постели. Ткнулась носом в руку. Холодным, влажным.
Я откинула одеяло. Тучка забралась на кровать. Прижалась ко мне теплым шерстяным боком. Я почувствовала, как в груди поднимается что-то большое и мягкое. Обняла ее. Стала чесать за огромными ушами. Она вытянулась во всю длину и положила на меня длинные лапы.
Я шмыгнула носом и неуверенно улыбнулась.
А потом раздался шорох. Откуда-то из темноты возник Генерал. Запрыгнул на кровать, брезгливо обошел собаку и, укоризненно кашлянув мне в ухо, устроился на подушке у меня над головой.
Я лежала между ними, не смея шевельнуться, слушала два дыхания и думала: «А кто сказал, что у меня слабая рука? Ничего она не слабая. Ничего не потеряно. Подумаешь, провальное начало. Со всяким бывает».
«Это моя собака, – решила я. – Никому я ее не отдам».
Решение куратора
На следующий день позвонила куратор, Лидия Петровна. Спросила, оставим ли мы собаку у себя, пока она будет подыскивать хозяев, или нас надо разгрузить.
– Отбой, – сказала я уверенно. – Никаких объявлений. Мы оставляем Тучку. И обещаем сделать ее счастливой.
– Вы уверены? – с сомнением спросила Лидия Петровна.
– Да. Это же не просто собака. Разве от такой можно отказаться?
Мне кажется, она тогда не до конца поверила. Еще не раз звонила потом, спрашивала, как дела, давала советы, подбадривала, пока не убедилась, что мы на верном пути.
А мы пошли вперед. Медленно, со скрипом. Лечили Тучке почки. Учили не подбирать с земли всякую дрянь. Учили не убегать на прогулке. Пробовали разные способы воспитания, тысячу раз ошибались, ссорились, мирились и учились понимать друг друга.
Не скажу, что было просто. Собака, выросшая в приюте, не такая, как щенок из семьи. У нее нет запаса доверия. У нее другой опыт. Отчаяние накрывало меня еще не раз.
Но каждую ночь я слышала в темноте цоканье когтей. И знала: она придет.
Три года спустя
Сейчас, когда я вам это рассказываю, Тучке три года. За окном не февраль, а июль. Настроение у меня лучше, чем в тот слякотный день. В пятне солнечного света лежит собака, а у нее под боком, развалившись, спит рыжий кот, которому уже шестнадцать. Мы с Костей сидим на диване и отдуваемся: только что вымыли полы. Полы пришлось мыть потому, что до этого мыли собаку.
Такое уж это дело, мытье собаки: после него приходится мыть всё остальное. А перед этим… Впрочем, лучше по порядку.
Началось с того, что в воскресенье утром мы с внуком поспорили, чья очередь гулять с собакой. Я слегка проспала и увидела его уже в прихожей, с поводком в руках.
– Эй! – сказала я, хватаясь за поводок. – У меня на утро планы! Я хотела сходить к дальнему лугу!
– Так ты же спишь! – возмутился Костя. – И у нас планы. Мы идем на речку.
– На речку ей нельзя без меня!
– Это общая собака! Мы пошли. Завтра погуляешь.
Я сменила тактику и перешла на жалость:
– А если завтра дождь? Ты же знаешь, как легко я простужаюсь.
– Не ври, – сказал внук, но поводок все же отдал. – Ты стала здоровее меня.
Речка
Мы пошли на речку втроем. Тучка летела вперед, оглядываясь, не отстали ли мы, и каждый раз делала такое лицо, будто спрашивала: «Ну что вы там копаетесь?»
Костя тоже вытянулся за эти три года: перерос меня на голову, сменил голос и теперь басил так, что Тучка поначалу вздрагивала. Но потом привыкла. Он первым стал выводить ее на прогулку, сам, без напоминаний. Не признавался, что ему это нравится. Только однажды обронил: «Хоть какая-то польза от вашего приюта».
Речка текла тихая, прозрачная, с песчаными отмелями. Мы расположились на берегу. Я расстелила покрывало и достала термос, а Костя пошел с Тучкой к воде.
Тучка зашла в воду по колено, оглянулась на нас и вдруг присела, как человек, собирающийся нырнуть. Потом с разбегу бросилась в реку и поплыла. Уши у нее намокли и прилипли к голове, а на лице было написано полное счастье.
– Тучка! – крикнул Костя. – Назад!
Она вернулась. Выскочила на берег, встряхнулась, окатив нас фонтаном брызг, и посмотрела с таким видом, будто это не она виновата, а река слишком мокрая.
– Вот и вымыла, – вздохнул Костя.
– Не только вымыла, – сказала я. – Теперь она пахнет рекой на всю квартиру.
Вечер на веранде
К вечеру мы вернулись домой. Я постелила на веранде старое покрывало. Тучка завалилась на него и вытянула тонкие лапы. Генерал, которому на старости лет стало холодно даже летом, перебрался к ней под бок и положил лапу ей на спину.
Костя вышел с чашкой чая и сел рядом.
– Баб, ты помнишь, как мы ее сюда привели?
– Помню.
– Я тогда думал, это самая дурацкая идея в твоей жизни.
– А сейчас?
Он помолчал. Посмотрел на собаку, на кота, на мои ноги, торчавшие из-под пледа.
– Сейчас думаю, что не самая.
Я улыбнулась.
– А ты знаешь, – добавил он, – я тогда в тот вечер, когда пошел с тобой за ней… Я думал, ты там дрогнешь и откажешься. Я ж тебя знаю. А ты пошла. И я подумал: ладно. Значит, надо.
– Ты мне ничего не сказал.
– А что говорить. – Он пожал плечами. – Ты и так все понимала.
Тучка во сне дернула лапой и тихонько вздохнула. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова зажмурился.
– Знаешь, баб, – сказал Костя после паузы, – мне иногда кажется, она тоже нас выбирала. Не только мы ее.
– Может быть, – согласилась я.
За окном потянуло вечерней прохладой. Где-то далеко залаяла чужая собака, и Тучка, не просыпаясь, шевельнула ухом. Но не вскочила. Не встала. Не бросилась искать, куда бежать. Она знала: бежать больше некуда и незачем. Все, что нужно, у нее уже есть.
– Погуляешь с ней завтра утром? – спросила я. – А то я что-то устала.
– Почему я? – привычно возмутился он. – Это же твоя собака.
– Это наша собака, – сказала я.
Костя ничего не ответил. Только снисходительно улыбнулся и подтянул плед повыше. На всех нас.
Вечером позвонила Оля.
– Как вы там? Как Тучка? Справляетесь?
– Не очень, – призналась я. – Она дико тянет на прогулке. Не ест. Лежит под диваном. Мне кажется, ей у нас не нравится.
– Понимаю, – вздохнула Оля. – Она боится машин. И людей. Нужно терпение. Это только первый день. Завтра все будет по-другому. А я вам говорила, что у нее была идеальная хозяйка? Жаль, что аллергия…
Слово «идеальная» вонзилось мне под ребро. Я сглотнула.
– Мы не отчаиваемся, – сказала я. – Спасибо.
И пошла гулять, играть в «перетяни поводок».
Следующий день оказался хуже вчерашнего. Тучка сидела под диваном и ничего не ела. Кот шатался по параллельным мирам, появляясь лишь затем, чтобы пометить территорию и съесть порцию за двоих. А потом случилось страшное.
Костя вышел на кухню. И вдруг из-под дивана раздалось низкое, глухое рычание.
– Это что еще? – удивилась я.
– Она на меня рычит, – пожаловался Костя. – С самого утра.
Я заглянула под диван. Тучка вежливо шевельнула хвостом и облизнулась.
– Выйди еще раз, – попросила я внука.
Костя ушел в комнату и вышел снова. Тучка зарычала, глядя мне прямо в глаза.
– Да ладно, – сказал Костя. – Она же не кидается. Просто рычит.
– Только не хватало, чтобы кидалась!
Тренировка
Я вытащила Тучку из-под дивана и привязала поводок к дверной ручке. Костя ушел и вышел снова. Тучка зарычала, на этот раз отводя глаза.
Я решила, что проблему надо давить в зародыше.
– Костя хороший, Костя друг! – вопила я, бросаясь на внука с крепкими объятиями.
– Фу, баба, что за нежности, – кривился он и отбивался.
– Терпи. Это для положительного примера. Давай еще разок.
Тучка с недоумением следила за церемонией встречи, повторявшейся снова и снова. Рычать она перестала, кажется, просто от удивления. Но Костя, потеряв терпение, поставил в наших тренировках точку. Он зарычал не хуже собаки и хлопнул дверью у меня перед носом.
Я так и не поняла, решила проблему или усугубила, поэтому оставила попытки.
А Оля потом объяснила:
– Тучка вообще боится мужчин. Видно, обидел кто-то. Со временем пройдет.
– Могли бы и раньше сказать, – пробормотала я.
– А разве я не говорила? – удивилась Оля.
Я промолчала. С Тучкой у меня становилось слишком много «а разве я не говорила».
Шлейка
Решив облегчить Тучке прогулки, я пошла в соседний поселок, где был магазинчик «Всё для животных». Хотела купить шлейку, чтобы не давить собаке горло. Но в шлейках я ничего не понимала, поэтому взяла Тучку с собой, чтобы примерить на месте.
Как мы дошли, лучше не рассказывать, это слишком долгая и грустная история. Скажу только, что в магазин я внесла ее на руках. Не знаю, почему магазин показался ей таким страшным. Она тряслась, упиралась всеми четырьмя лапами и даже хвостом.
– Ой, какая лапочка! – воскликнула продавщица, глядя, как я вваливаюсь в двери с брыкающимся серым чудовищем.
– Шлейку по размеру, – прохрипела я. – Пожалуйста, быстрее.
Странное дело, но в шлейке Тучка успокоилась. Мы дошли до дома почти спокойно. Это и заставило меня совершить ошибку.
Поле
На окраине нашего поселка тянулось большое заснеженное поле. Тихое, безлюдное, без машин. Я подумала, что собаке надо хоть раз размяться: все на поводке да на поводке.
Мы вышли за околицу. Я осмотрелась, убедилась, что никого нет, и отстегнула карабин. Не успела сказать «иди погуляй» – Тучка сорвалась с места как выпущенная из лука стрела.
Через секунду она была уже у дальнего края поля. Потом развернулась и пронеслась мимо меня, оставив вихрь снега. Потом снова умчалась. Я пыталась звать, но звать пулю бесполезно.
Оставалось стоять, обреченно ждать и готовить речь: «Здравствуйте, Оля. Я потеряла вашу собаку, не продержав и недели».
Минут через сорок Тучка устала. Но возвращаться не собиралась. Она принялась прочесывать кусты вдоль дальнего забора. Я кричала, уговаривала, делала вид, что ухожу, а потом пыталась подкрасться. Все это выглядело нелепо и жалко.
В конце концов мы дошли до задворок чужого огорода, и Тучка вдруг нырнула под забор. Я услышала переполох: громкий, куриный, истерический.
– Фууу! – завопила я, подбегая.
Курица
Я никогда не думала, что способна на такой рывок. Перемахнуть через жердь, пробежать через чужой огород и успеть схватить собаку за шлейку за секунду до того, как…
Нет, постойте. Лучше по порядку.
Во дворе у дяди Фёдора посреди снега стояла курица. Белая, толстая, возмущенная до глубины души. Она кудахтала так, что слышно было, наверное, в соседней области. А перед ней, с видом человека, совершившего подвиг, сидела Тучка. В зубах, осторожно, как нежное яйцо, она держала куриное перо.
Кроме пера, на курице не было никаких потерь. Но и этого хватило, чтобы отвести меня на пару минут в состояние тихого безумия.
– Тучка! – прошептала я.
Собака обернулась. «Ты видишь? – говорил ее взгляд. – Я поймала. Это тебе».
Дядя Фёдор вышел на крыльцо с вилами и остановился. Он смотрел на меня, на собаку, на перо. Потом на курицу, которая продолжала возмущаться.
– Твоя? – спросил он.
– Моя. – Я уже прикидывала, сколько стоит курица. – Простите. Я заплачу.
– Не надо, – махнул рукой Фёдор. – Она у меня уже старая. Давно пора в суп. Только не ори. А то у нее яйценоскость упадет.
Я приволокла Тучку домой. Всю дорогу она шла рядом с видом победителя.
Звонок
Едва я рухнула на диван, как позвонила Оля.
– Как вы сегодня? Справляетесь?
Я вдохнула, чтобы бодро выдохнуть «Справляемся, а как же!». Но выдохнулось у меня совсем другое:
– Нет, Оля. Все плохо. Тучка сидит под диваном, ничего не ест дома, а на улице хватает любую дрянь. Не слушается. Сегодня убежала в поле, потом полезла к соседу в курятник. Я, наверное, взялась за то, что мне не по силам. Может, объявим о новой семье? Вдруг найдется та, которой она подойдет больше?
– Ой, как жаль, – огорчилась Оля. – А я думала, все наладилось. Может, подождем еще? По-моему, вы друг другу подходите.
– Мне хочется так думать, – сказала я. – Я не отказываюсь. Она мне очень нравится. Просто я, видимо, не умею быть хозяйкой.
– Хорошо. Я вас услышала. Завтра переговорю с куратором.
Я нажала отбой. Положила телефон на колени. И заплакала.
Пришел Костя. Постоял, потоптался. Потом неловко погладил меня по голове.
– Ничего, баб, – пробасил он смущенно. – Прорвемся.
Пошел в коридор, взял тряпку и вытер очередную лужу.
Ночью
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и думала, что вот оно как вышло. Собака, которая казалась подарком судьбы, оказалась мне не по зубам. С самого начала все пошло вкривь. И не просто неудачное начало, а полный провал. Ей нужна твердая мужская рука. Ей нужен человек сильный. А я только и умею, что вытирать лужи и хворать.
Часы пробили полночь. И вдруг под диваном скрипнули когти по полу.
Тучка выползла из своего убежища. Подошла. Осторожно положила голову на край моей постели. Ткнулась носом в руку. Холодным, влажным.
Я откинула одеяло. Тучка забралась на кровать. Прижалась ко мне теплым шерстяным боком. Я почувствовала, как в груди поднимается что-то большое и мягкое. Обняла ее. Стала чесать за огромными ушами. Она вытянулась во всю длину и положила на меня длинные лапы.
Я шмыгнула носом и неуверенно улыбнулась.
А потом раздался шорох. Откуда-то из темноты возник Генерал. Запрыгнул на кровать, брезгливо обошел собаку и, укоризненно кашлянув мне в ухо, устроился на подушке у меня над головой.
Я лежала между ними, не смея шевельнуться, слушала два дыхания и думала: «А кто сказал, что у меня слабая рука? Ничего она не слабая. Ничего не потеряно. Подумаешь, провальное начало. Со всяким бывает».
«Это моя собака, – решила я. – Никому я ее не отдам».
Решение куратора
На следующий день позвонила куратор, Лидия Петровна. Спросила, оставим ли мы собаку у себя, пока она будет подыскивать хозяев, или нас надо разгрузить.
– Отбой, – сказала я уверенно. – Никаких объявлений. Мы оставляем Тучку. И обещаем сделать ее счастливой.
– Вы уверены? – с сомнением спросила Лидия Петровна.
– Да. Это же не просто собака. Разве от такой можно отказаться?
Мне кажется, она тогда не до конца поверила. Еще не раз звонила потом, спрашивала, как дела, давала советы, подбадривала, пока не убедилась, что мы на верном пути.
А мы пошли вперед. Медленно, со скрипом. Лечили Тучке почки. Учили не подбирать с земли всякую дрянь. Учили не убегать на прогулке. Пробовали разные способы воспитания, тысячу раз ошибались, ссорились, мирились и учились понимать друг друга.
Не скажу, что было просто. Собака, выросшая в приюте, не такая, как щенок из семьи. У нее нет запаса доверия. У нее другой опыт. Отчаяние накрывало меня еще не раз.
Но каждую ночь я слышала в темноте цоканье когтей. И знала: она придет.
Три года спустя
Сейчас, когда я вам это рассказываю, Тучке три года. За окном не февраль, а июль. Настроение у меня лучше, чем в тот слякотный день. В пятне солнечного света лежит собака, а у нее под боком, развалившись, спит рыжий кот, которому уже шестнадцать. Мы с Костей сидим на диване и отдуваемся: только что вымыли полы. Полы пришлось мыть потому, что до этого мыли собаку.
Такое уж это дело, мытье собаки: после него приходится мыть всё остальное. А перед этим… Впрочем, лучше по порядку.
Началось с того, что в воскресенье утром мы с внуком поспорили, чья очередь гулять с собакой. Я слегка проспала и увидела его уже в прихожей, с поводком в руках.
– Эй! – сказала я, хватаясь за поводок. – У меня на утро планы! Я хотела сходить к дальнему лугу!
– Так ты же спишь! – возмутился Костя. – И у нас планы. Мы идем на речку.
– На речку ей нельзя без меня!
– Это общая собака! Мы пошли. Завтра погуляешь.
Я сменила тактику и перешла на жалость:
– А если завтра дождь? Ты же знаешь, как легко я простужаюсь.
– Не ври, – сказал внук, но поводок все же отдал. – Ты стала здоровее меня.
Речка
Мы пошли на речку втроем. Тучка летела вперед, оглядываясь, не отстали ли мы, и каждый раз делала такое лицо, будто спрашивала: «Ну что вы там копаетесь?»
Костя тоже вытянулся за эти три года: перерос меня на голову, сменил голос и теперь басил так, что Тучка поначалу вздрагивала. Но потом привыкла. Он первым стал выводить ее на прогулку, сам, без напоминаний. Не признавался, что ему это нравится. Только однажды обронил: «Хоть какая-то польза от вашего приюта».
Речка текла тихая, прозрачная, с песчаными отмелями. Мы расположились на берегу. Я расстелила покрывало и достала термос, а Костя пошел с Тучкой к воде.
Тучка зашла в воду по колено, оглянулась на нас и вдруг присела, как человек, собирающийся нырнуть. Потом с разбегу бросилась в реку и поплыла. Уши у нее намокли и прилипли к голове, а на лице было написано полное счастье.
– Тучка! – крикнул Костя. – Назад!
Она вернулась. Выскочила на берег, встряхнулась, окатив нас фонтаном брызг, и посмотрела с таким видом, будто это не она виновата, а река слишком мокрая.
– Вот и вымыла, – вздохнул Костя.
– Не только вымыла, – сказала я. – Теперь она пахнет рекой на всю квартиру.
Вечер на веранде
К вечеру мы вернулись домой. Я постелила на веранде старое покрывало. Тучка завалилась на него и вытянула тонкие лапы. Генерал, которому на старости лет стало холодно даже летом, перебрался к ней под бок и положил лапу ей на спину.
Костя вышел с чашкой чая и сел рядом.
– Баб, ты помнишь, как мы ее сюда привели?
– Помню.
– Я тогда думал, это самая дурацкая идея в твоей жизни.
– А сейчас?
Он помолчал. Посмотрел на собаку, на кота, на мои ноги, торчавшие из-под пледа.
– Сейчас думаю, что не самая.
Я улыбнулась.
– А ты знаешь, – добавил он, – я тогда в тот вечер, когда пошел с тобой за ней… Я думал, ты там дрогнешь и откажешься. Я ж тебя знаю. А ты пошла. И я подумал: ладно. Значит, надо.
– Ты мне ничего не сказал.
– А что говорить. – Он пожал плечами. – Ты и так все понимала.
Тучка во сне дернула лапой и тихонько вздохнула. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова зажмурился.
– Знаешь, баб, – сказал Костя после паузы, – мне иногда кажется, она тоже нас выбирала. Не только мы ее.
– Может быть, – согласилась я.
За окном потянуло вечерней прохладой. Где-то далеко залаяла чужая собака, и Тучка, не просыпаясь, шевельнула ухом. Но не вскочила. Не встала. Не бросилась искать, куда бежать. Она знала: бежать больше некуда и незачем. Все, что нужно, у нее уже есть.
– Погуляешь с ней завтра утром? – спросила я. – А то я что-то устала.
– Почему я? – привычно возмутился он. – Это же твоя собака.
– Это наша собака, – сказала я.
Костя ничего не ответил. Только снисходительно улыбнулся и подтянул плед повыше. На всех нас.
Решив облегчить Тучке прогулки, я пошла в соседний поселок, где был магазинчик «Всё для животных». Хотела купить шлейку, чтобы не давить собаке горло. Но в шлейках я ничего не понимала, поэтому взяла Тучку с собой, чтобы примерить на месте.
Как мы дошли, лучше не рассказывать, это слишком долгая и грустная история. Скажу только, что в магазин я внесла ее на руках. Не знаю, почему магазин показался ей таким страшным. Она тряслась, упиралась всеми четырьмя лапами и даже хвостом.
– Ой, какая лапочка! – воскликнула продавщица, глядя, как я вваливаюсь в двери с брыкающимся серым чудовищем.
– Шлейку по размеру, – прохрипела я. – Пожалуйста, быстрее.
Странное дело, но в шлейке Тучка успокоилась. Мы дошли до дома почти спокойно. Это и заставило меня совершить ошибку.
Поле
На окраине нашего поселка тянулось большое заснеженное поле. Тихое, безлюдное, без машин. Я подумала, что собаке надо хоть раз размяться: все на поводке да на поводке.
Мы вышли за околицу. Я осмотрелась, убедилась, что никого нет, и отстегнула карабин. Не успела сказать «иди погуляй» – Тучка сорвалась с места как выпущенная из лука стрела.
Через секунду она была уже у дальнего края поля. Потом развернулась и пронеслась мимо меня, оставив вихрь снега. Потом снова умчалась. Я пыталась звать, но звать пулю бесполезно.
Оставалось стоять, обреченно ждать и готовить речь: «Здравствуйте, Оля. Я потеряла вашу собаку, не продержав и недели».
Минут через сорок Тучка устала. Но возвращаться не собиралась. Она принялась прочесывать кусты вдоль дальнего забора. Я кричала, уговаривала, делала вид, что ухожу, а потом пыталась подкрасться. Все это выглядело нелепо и жалко.
В конце концов мы дошли до задворок чужого огорода, и Тучка вдруг нырнула под забор. Я услышала переполох: громкий, куриный, истерический.
– Фууу! – завопила я, подбегая.
Курица
Я никогда не думала, что способна на такой рывок. Перемахнуть через жердь, пробежать через чужой огород и успеть схватить собаку за шлейку за секунду до того, как…
Нет, постойте. Лучше по порядку.
Во дворе у дяди Фёдора посреди снега стояла курица. Белая, толстая, возмущенная до глубины души. Она кудахтала так, что слышно было, наверное, в соседней области. А перед ней, с видом человека, совершившего подвиг, сидела Тучка. В зубах, осторожно, как нежное яйцо, она держала куриное перо.
Кроме пера, на курице не было никаких потерь. Но и этого хватило, чтобы отвести меня на пару минут в состояние тихого безумия.
– Тучка! – прошептала я.
Собака обернулась. «Ты видишь? – говорил ее взгляд. – Я поймала. Это тебе».
Дядя Фёдор вышел на крыльцо с вилами и остановился. Он смотрел на меня, на собаку, на перо. Потом на курицу, которая продолжала возмущаться.
– Твоя? – спросил он.
– Моя. – Я уже прикидывала, сколько стоит курица. – Простите. Я заплачу.
– Не надо, – махнул рукой Фёдор. – Она у меня уже старая. Давно пора в суп. Только не ори. А то у нее яйценоскость упадет.
Я приволокла Тучку домой. Всю дорогу она шла рядом с видом победителя.
Звонок
Едва я рухнула на диван, как позвонила Оля.
– Как вы сегодня? Справляетесь?
Я вдохнула, чтобы бодро выдохнуть «Справляемся, а как же!». Но выдохнулось у меня совсем другое:
– Нет, Оля. Все плохо. Тучка сидит под диваном, ничего не ест дома, а на улице хватает любую дрянь. Не слушается. Сегодня убежала в поле, потом полезла к соседу в курятник. Я, наверное, взялась за то, что мне не по силам. Может, объявим о новой семье? Вдруг найдется та, которой она подойдет больше?
– Ой, как жаль, – огорчилась Оля. – А я думала, все наладилось. Может, подождем еще? По-моему, вы друг другу подходите.
– Мне хочется так думать, – сказала я. – Я не отказываюсь. Она мне очень нравится. Просто я, видимо, не умею быть хозяйкой.
– Хорошо. Я вас услышала. Завтра переговорю с куратором.
Я нажала отбой. Положила телефон на колени. И заплакала.
Пришел Костя. Постоял, потоптался. Потом неловко погладил меня по голове.
– Ничего, баб, – пробасил он смущенно. – Прорвемся.
Пошел в коридор, взял тряпку и вытер очередную лужу.
Ночью
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и думала, что вот оно как вышло. Собака, которая казалась подарком судьбы, оказалась мне не по зубам. С самого начала все пошло вкривь. И не просто неудачное начало, а полный провал. Ей нужна твердая мужская рука. Ей нужен человек сильный. А я только и умею, что вытирать лужи и хворать.
Часы пробили полночь. И вдруг под диваном скрипнули когти по полу.
Тучка выползла из своего убежища. Подошла. Осторожно положила голову на край моей постели. Ткнулась носом в руку. Холодным, влажным.
Я откинула одеяло. Тучка забралась на кровать. Прижалась ко мне теплым шерстяным боком. Я почувствовала, как в груди поднимается что-то большое и мягкое. Обняла ее. Стала чесать за огромными ушами. Она вытянулась во всю длину и положила на меня длинные лапы.
Я шмыгнула носом и неуверенно улыбнулась.
А потом раздался шорох. Откуда-то из темноты возник Генерал. Запрыгнул на кровать, брезгливо обошел собаку и, укоризненно кашлянув мне в ухо, устроился на подушке у меня над головой.
Я лежала между ними, не смея шевельнуться, слушала два дыхания и думала: «А кто сказал, что у меня слабая рука? Ничего она не слабая. Ничего не потеряно. Подумаешь, провальное начало. Со всяким бывает».
«Это моя собака, – решила я. – Никому я ее не отдам».
Решение куратора
На следующий день позвонила куратор, Лидия Петровна. Спросила, оставим ли мы собаку у себя, пока она будет подыскивать хозяев, или нас надо разгрузить.
– Отбой, – сказала я уверенно. – Никаких объявлений. Мы оставляем Тучку. И обещаем сделать ее счастливой.
– Вы уверены? – с сомнением спросила Лидия Петровна.
– Да. Это же не просто собака. Разве от такой можно отказаться?
Мне кажется, она тогда не до конца поверила. Еще не раз звонила потом, спрашивала, как дела, давала советы, подбадривала, пока не убедилась, что мы на верном пути.
А мы пошли вперед. Медленно, со скрипом. Лечили Тучке почки. Учили не подбирать с земли всякую дрянь. Учили не убегать на прогулке. Пробовали разные способы воспитания, тысячу раз ошибались, ссорились, мирились и учились понимать друг друга.
Не скажу, что было просто. Собака, выросшая в приюте, не такая, как щенок из семьи. У нее нет запаса доверия. У нее другой опыт. Отчаяние накрывало меня еще не раз.
Но каждую ночь я слышала в темноте цоканье когтей. И знала: она придет.
Три года спустя
Сейчас, когда я вам это рассказываю, Тучке три года. За окном не февраль, а июль. Настроение у меня лучше, чем в тот слякотный день. В пятне солнечного света лежит собака, а у нее под боком, развалившись, спит рыжий кот, которому уже шестнадцать. Мы с Костей сидим на диване и отдуваемся: только что вымыли полы. Полы пришлось мыть потому, что до этого мыли собаку.
Такое уж это дело, мытье собаки: после него приходится мыть всё остальное. А перед этим… Впрочем, лучше по порядку.
Началось с того, что в воскресенье утром мы с внуком поспорили, чья очередь гулять с собакой. Я слегка проспала и увидела его уже в прихожей, с поводком в руках.
– Эй! – сказала я, хватаясь за поводок. – У меня на утро планы! Я хотела сходить к дальнему лугу!
– Так ты же спишь! – возмутился Костя. – И у нас планы. Мы идем на речку.
– На речку ей нельзя без меня!
– Это общая собака! Мы пошли. Завтра погуляешь.
Я сменила тактику и перешла на жалость:
– А если завтра дождь? Ты же знаешь, как легко я простужаюсь.
– Не ври, – сказал внук, но поводок все же отдал. – Ты стала здоровее меня.
Речка
Мы пошли на речку втроем. Тучка летела вперед, оглядываясь, не отстали ли мы, и каждый раз делала такое лицо, будто спрашивала: «Ну что вы там копаетесь?»
Костя тоже вытянулся за эти три года: перерос меня на голову, сменил голос и теперь басил так, что Тучка поначалу вздрагивала. Но потом привыкла. Он первым стал выводить ее на прогулку, сам, без напоминаний. Не признавался, что ему это нравится. Только однажды обронил: «Хоть какая-то польза от вашего приюта».
Речка текла тихая, прозрачная, с песчаными отмелями. Мы расположились на берегу. Я расстелила покрывало и достала термос, а Костя пошел с Тучкой к воде.
Тучка зашла в воду по колено, оглянулась на нас и вдруг присела, как человек, собирающийся нырнуть. Потом с разбегу бросилась в реку и поплыла. Уши у нее намокли и прилипли к голове, а на лице было написано полное счастье.
– Тучка! – крикнул Костя. – Назад!
Она вернулась. Выскочила на берег, встряхнулась, окатив нас фонтаном брызг, и посмотрела с таким видом, будто это не она виновата, а река слишком мокрая.
– Вот и вымыла, – вздохнул Костя.
– Не только вымыла, – сказала я. – Теперь она пахнет рекой на всю квартиру.
Вечер на веранде
К вечеру мы вернулись домой. Я постелила на веранде старое покрывало. Тучка завалилась на него и вытянула тонкие лапы. Генерал, которому на старости лет стало холодно даже летом, перебрался к ней под бок и положил лапу ей на спину.
Костя вышел с чашкой чая и сел рядом.
– Баб, ты помнишь, как мы ее сюда привели?
– Помню.
– Я тогда думал, это самая дурацкая идея в твоей жизни.
– А сейчас?
Он помолчал. Посмотрел на собаку, на кота, на мои ноги, торчавшие из-под пледа.
– Сейчас думаю, что не самая.
Я улыбнулась.
– А ты знаешь, – добавил он, – я тогда в тот вечер, когда пошел с тобой за ней… Я думал, ты там дрогнешь и откажешься. Я ж тебя знаю. А ты пошла. И я подумал: ладно. Значит, надо.
– Ты мне ничего не сказал.
– А что говорить. – Он пожал плечами. – Ты и так все понимала.
Тучка во сне дернула лапой и тихонько вздохнула. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова зажмурился.
– Знаешь, баб, – сказал Костя после паузы, – мне иногда кажется, она тоже нас выбирала. Не только мы ее.
– Может быть, – согласилась я.
За окном потянуло вечерней прохладой. Где-то далеко залаяла чужая собака, и Тучка, не просыпаясь, шевельнула ухом. Но не вскочила. Не встала. Не бросилась искать, куда бежать. Она знала: бежать больше некуда и незачем. Все, что нужно, у нее уже есть.
– Погуляешь с ней завтра утром? – спросила я. – А то я что-то устала.
– Почему я? – привычно возмутился он. – Это же твоя собака.
– Это наша собака, – сказала я.
Костя ничего не ответил. Только снисходительно улыбнулся и подтянул плед повыше. На всех нас.
Я никогда не думала, что способна на такой рывок. Перемахнуть через жердь, пробежать через чужой огород и успеть схватить собаку за шлейку за секунду до того, как…
Нет, постойте. Лучше по порядку.
Во дворе у дяди Фёдора посреди снега стояла курица. Белая, толстая, возмущенная до глубины души. Она кудахтала так, что слышно было, наверное, в соседней области. А перед ней, с видом человека, совершившего подвиг, сидела Тучка. В зубах, осторожно, как нежное яйцо, она держала куриное перо.
Кроме пера, на курице не было никаких потерь. Но и этого хватило, чтобы отвести меня на пару минут в состояние тихого безумия.
– Тучка! – прошептала я.
Собака обернулась. «Ты видишь? – говорил ее взгляд. – Я поймала. Это тебе».
Дядя Фёдор вышел на крыльцо с вилами и остановился. Он смотрел на меня, на собаку, на перо. Потом на курицу, которая продолжала возмущаться.
– Твоя? – спросил он.
– Моя. – Я уже прикидывала, сколько стоит курица. – Простите. Я заплачу.
– Не надо, – махнул рукой Фёдор. – Она у меня уже старая. Давно пора в суп. Только не ори. А то у нее яйценоскость упадет.
Я приволокла Тучку домой. Всю дорогу она шла рядом с видом победителя.
Звонок
Едва я рухнула на диван, как позвонила Оля.
– Как вы сегодня? Справляетесь?
Я вдохнула, чтобы бодро выдохнуть «Справляемся, а как же!». Но выдохнулось у меня совсем другое:
– Нет, Оля. Все плохо. Тучка сидит под диваном, ничего не ест дома, а на улице хватает любую дрянь. Не слушается. Сегодня убежала в поле, потом полезла к соседу в курятник. Я, наверное, взялась за то, что мне не по силам. Может, объявим о новой семье? Вдруг найдется та, которой она подойдет больше?
– Ой, как жаль, – огорчилась Оля. – А я думала, все наладилось. Может, подождем еще? По-моему, вы друг другу подходите.
– Мне хочется так думать, – сказала я. – Я не отказываюсь. Она мне очень нравится. Просто я, видимо, не умею быть хозяйкой.
– Хорошо. Я вас услышала. Завтра переговорю с куратором.
Я нажала отбой. Положила телефон на колени. И заплакала.
Пришел Костя. Постоял, потоптался. Потом неловко погладил меня по голове.
– Ничего, баб, – пробасил он смущенно. – Прорвемся.
Пошел в коридор, взял тряпку и вытер очередную лужу.
Ночью
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и думала, что вот оно как вышло. Собака, которая казалась подарком судьбы, оказалась мне не по зубам. С самого начала все пошло вкривь. И не просто неудачное начало, а полный провал. Ей нужна твердая мужская рука. Ей нужен человек сильный. А я только и умею, что вытирать лужи и хворать.
Часы пробили полночь. И вдруг под диваном скрипнули когти по полу.
Тучка выползла из своего убежища. Подошла. Осторожно положила голову на край моей постели. Ткнулась носом в руку. Холодным, влажным.
Я откинула одеяло. Тучка забралась на кровать. Прижалась ко мне теплым шерстяным боком. Я почувствовала, как в груди поднимается что-то большое и мягкое. Обняла ее. Стала чесать за огромными ушами. Она вытянулась во всю длину и положила на меня длинные лапы.
Я шмыгнула носом и неуверенно улыбнулась.
А потом раздался шорох. Откуда-то из темноты возник Генерал. Запрыгнул на кровать, брезгливо обошел собаку и, укоризненно кашлянув мне в ухо, устроился на подушке у меня над головой.
Я лежала между ними, не смея шевельнуться, слушала два дыхания и думала: «А кто сказал, что у меня слабая рука? Ничего она не слабая. Ничего не потеряно. Подумаешь, провальное начало. Со всяким бывает».
«Это моя собака, – решила я. – Никому я ее не отдам».
Решение куратора
На следующий день позвонила куратор, Лидия Петровна. Спросила, оставим ли мы собаку у себя, пока она будет подыскивать хозяев, или нас надо разгрузить.
– Отбой, – сказала я уверенно. – Никаких объявлений. Мы оставляем Тучку. И обещаем сделать ее счастливой.
– Вы уверены? – с сомнением спросила Лидия Петровна.
– Да. Это же не просто собака. Разве от такой можно отказаться?
Мне кажется, она тогда не до конца поверила. Еще не раз звонила потом, спрашивала, как дела, давала советы, подбадривала, пока не убедилась, что мы на верном пути.
А мы пошли вперед. Медленно, со скрипом. Лечили Тучке почки. Учили не подбирать с земли всякую дрянь. Учили не убегать на прогулке. Пробовали разные способы воспитания, тысячу раз ошибались, ссорились, мирились и учились понимать друг друга.
Не скажу, что было просто. Собака, выросшая в приюте, не такая, как щенок из семьи. У нее нет запаса доверия. У нее другой опыт. Отчаяние накрывало меня еще не раз.
Но каждую ночь я слышала в темноте цоканье когтей. И знала: она придет.
Три года спустя
Сейчас, когда я вам это рассказываю, Тучке три года. За окном не февраль, а июль. Настроение у меня лучше, чем в тот слякотный день. В пятне солнечного света лежит собака, а у нее под боком, развалившись, спит рыжий кот, которому уже шестнадцать. Мы с Костей сидим на диване и отдуваемся: только что вымыли полы. Полы пришлось мыть потому, что до этого мыли собаку.
Такое уж это дело, мытье собаки: после него приходится мыть всё остальное. А перед этим… Впрочем, лучше по порядку.
Началось с того, что в воскресенье утром мы с внуком поспорили, чья очередь гулять с собакой. Я слегка проспала и увидела его уже в прихожей, с поводком в руках.
– Эй! – сказала я, хватаясь за поводок. – У меня на утро планы! Я хотела сходить к дальнему лугу!
– Так ты же спишь! – возмутился Костя. – И у нас планы. Мы идем на речку.
– На речку ей нельзя без меня!
– Это общая собака! Мы пошли. Завтра погуляешь.
Я сменила тактику и перешла на жалость:
– А если завтра дождь? Ты же знаешь, как легко я простужаюсь.
– Не ври, – сказал внук, но поводок все же отдал. – Ты стала здоровее меня.
Речка
Мы пошли на речку втроем. Тучка летела вперед, оглядываясь, не отстали ли мы, и каждый раз делала такое лицо, будто спрашивала: «Ну что вы там копаетесь?»
Костя тоже вытянулся за эти три года: перерос меня на голову, сменил голос и теперь басил так, что Тучка поначалу вздрагивала. Но потом привыкла. Он первым стал выводить ее на прогулку, сам, без напоминаний. Не признавался, что ему это нравится. Только однажды обронил: «Хоть какая-то польза от вашего приюта».
Речка текла тихая, прозрачная, с песчаными отмелями. Мы расположились на берегу. Я расстелила покрывало и достала термос, а Костя пошел с Тучкой к воде.
Тучка зашла в воду по колено, оглянулась на нас и вдруг присела, как человек, собирающийся нырнуть. Потом с разбегу бросилась в реку и поплыла. Уши у нее намокли и прилипли к голове, а на лице было написано полное счастье.
– Тучка! – крикнул Костя. – Назад!
Она вернулась. Выскочила на берег, встряхнулась, окатив нас фонтаном брызг, и посмотрела с таким видом, будто это не она виновата, а река слишком мокрая.
– Вот и вымыла, – вздохнул Костя.
– Не только вымыла, – сказала я. – Теперь она пахнет рекой на всю квартиру.
Вечер на веранде
К вечеру мы вернулись домой. Я постелила на веранде старое покрывало. Тучка завалилась на него и вытянула тонкие лапы. Генерал, которому на старости лет стало холодно даже летом, перебрался к ней под бок и положил лапу ей на спину.
Костя вышел с чашкой чая и сел рядом.
– Баб, ты помнишь, как мы ее сюда привели?
– Помню.
– Я тогда думал, это самая дурацкая идея в твоей жизни.
– А сейчас?
Он помолчал. Посмотрел на собаку, на кота, на мои ноги, торчавшие из-под пледа.
– Сейчас думаю, что не самая.
Я улыбнулась.
– А ты знаешь, – добавил он, – я тогда в тот вечер, когда пошел с тобой за ней… Я думал, ты там дрогнешь и откажешься. Я ж тебя знаю. А ты пошла. И я подумал: ладно. Значит, надо.
– Ты мне ничего не сказал.
– А что говорить. – Он пожал плечами. – Ты и так все понимала.
Тучка во сне дернула лапой и тихонько вздохнула. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова зажмурился.
– Знаешь, баб, – сказал Костя после паузы, – мне иногда кажется, она тоже нас выбирала. Не только мы ее.
– Может быть, – согласилась я.
За окном потянуло вечерней прохладой. Где-то далеко залаяла чужая собака, и Тучка, не просыпаясь, шевельнула ухом. Но не вскочила. Не встала. Не бросилась искать, куда бежать. Она знала: бежать больше некуда и незачем. Все, что нужно, у нее уже есть.
– Погуляешь с ней завтра утром? – спросила я. – А то я что-то устала.
– Почему я? – привычно возмутился он. – Это же твоя собака.
– Это наша собака, – сказала я.
Костя ничего не ответил. Только снисходительно улыбнулся и подтянул плед повыше. На всех нас.
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и думала, что вот оно как вышло. Собака, которая казалась подарком судьбы, оказалась мне не по зубам. С самого начала все пошло вкривь. И не просто неудачное начало, а полный провал. Ей нужна твердая мужская рука. Ей нужен человек сильный. А я только и умею, что вытирать лужи и хворать.
Часы пробили полночь. И вдруг под диваном скрипнули когти по полу.
Тучка выползла из своего убежища. Подошла. Осторожно положила голову на край моей постели. Ткнулась носом в руку. Холодным, влажным.
Я откинула одеяло. Тучка забралась на кровать. Прижалась ко мне теплым шерстяным боком. Я почувствовала, как в груди поднимается что-то большое и мягкое. Обняла ее. Стала чесать за огромными ушами. Она вытянулась во всю длину и положила на меня длинные лапы.
Я шмыгнула носом и неуверенно улыбнулась.
А потом раздался шорох. Откуда-то из темноты возник Генерал. Запрыгнул на кровать, брезгливо обошел собаку и, укоризненно кашлянув мне в ухо, устроился на подушке у меня над головой.
Я лежала между ними, не смея шевельнуться, слушала два дыхания и думала: «А кто сказал, что у меня слабая рука? Ничего она не слабая. Ничего не потеряно. Подумаешь, провальное начало. Со всяким бывает».
«Это моя собака, – решила я. – Никому я ее не отдам».
Решение куратора
На следующий день позвонила куратор, Лидия Петровна. Спросила, оставим ли мы собаку у себя, пока она будет подыскивать хозяев, или нас надо разгрузить.
– Отбой, – сказала я уверенно. – Никаких объявлений. Мы оставляем Тучку. И обещаем сделать ее счастливой.
– Вы уверены? – с сомнением спросила Лидия Петровна.
– Да. Это же не просто собака. Разве от такой можно отказаться?
Мне кажется, она тогда не до конца поверила. Еще не раз звонила потом, спрашивала, как дела, давала советы, подбадривала, пока не убедилась, что мы на верном пути.
А мы пошли вперед. Медленно, со скрипом. Лечили Тучке почки. Учили не подбирать с земли всякую дрянь. Учили не убегать на прогулке. Пробовали разные способы воспитания, тысячу раз ошибались, ссорились, мирились и учились понимать друг друга.
Не скажу, что было просто. Собака, выросшая в приюте, не такая, как щенок из семьи. У нее нет запаса доверия. У нее другой опыт. Отчаяние накрывало меня еще не раз.
Но каждую ночь я слышала в темноте цоканье когтей. И знала: она придет.
Три года спустя
Сейчас, когда я вам это рассказываю, Тучке три года. За окном не февраль, а июль. Настроение у меня лучше, чем в тот слякотный день. В пятне солнечного света лежит собака, а у нее под боком, развалившись, спит рыжий кот, которому уже шестнадцать. Мы с Костей сидим на диване и отдуваемся: только что вымыли полы. Полы пришлось мыть потому, что до этого мыли собаку.
Такое уж это дело, мытье собаки: после него приходится мыть всё остальное. А перед этим… Впрочем, лучше по порядку.
Началось с того, что в воскресенье утром мы с внуком поспорили, чья очередь гулять с собакой. Я слегка проспала и увидела его уже в прихожей, с поводком в руках.
– Эй! – сказала я, хватаясь за поводок. – У меня на утро планы! Я хотела сходить к дальнему лугу!
– Так ты же спишь! – возмутился Костя. – И у нас планы. Мы идем на речку.
– На речку ей нельзя без меня!
– Это общая собака! Мы пошли. Завтра погуляешь.
Я сменила тактику и перешла на жалость:
– А если завтра дождь? Ты же знаешь, как легко я простужаюсь.
– Не ври, – сказал внук, но поводок все же отдал. – Ты стала здоровее меня.
Речка
Мы пошли на речку втроем. Тучка летела вперед, оглядываясь, не отстали ли мы, и каждый раз делала такое лицо, будто спрашивала: «Ну что вы там копаетесь?»
Костя тоже вытянулся за эти три года: перерос меня на голову, сменил голос и теперь басил так, что Тучка поначалу вздрагивала. Но потом привыкла. Он первым стал выводить ее на прогулку, сам, без напоминаний. Не признавался, что ему это нравится. Только однажды обронил: «Хоть какая-то польза от вашего приюта».
Речка текла тихая, прозрачная, с песчаными отмелями. Мы расположились на берегу. Я расстелила покрывало и достала термос, а Костя пошел с Тучкой к воде.
Тучка зашла в воду по колено, оглянулась на нас и вдруг присела, как человек, собирающийся нырнуть. Потом с разбегу бросилась в реку и поплыла. Уши у нее намокли и прилипли к голове, а на лице было написано полное счастье.
– Тучка! – крикнул Костя. – Назад!
Она вернулась. Выскочила на берег, встряхнулась, окатив нас фонтаном брызг, и посмотрела с таким видом, будто это не она виновата, а река слишком мокрая.
– Вот и вымыла, – вздохнул Костя.
– Не только вымыла, – сказала я. – Теперь она пахнет рекой на всю квартиру.
Вечер на веранде
К вечеру мы вернулись домой. Я постелила на веранде старое покрывало. Тучка завалилась на него и вытянула тонкие лапы. Генерал, которому на старости лет стало холодно даже летом, перебрался к ней под бок и положил лапу ей на спину.
Костя вышел с чашкой чая и сел рядом.
– Баб, ты помнишь, как мы ее сюда привели?
– Помню.
– Я тогда думал, это самая дурацкая идея в твоей жизни.
– А сейчас?
Он помолчал. Посмотрел на собаку, на кота, на мои ноги, торчавшие из-под пледа.
– Сейчас думаю, что не самая.
Я улыбнулась.
– А ты знаешь, – добавил он, – я тогда в тот вечер, когда пошел с тобой за ней… Я думал, ты там дрогнешь и откажешься. Я ж тебя знаю. А ты пошла. И я подумал: ладно. Значит, надо.
– Ты мне ничего не сказал.
– А что говорить. – Он пожал плечами. – Ты и так все понимала.
Тучка во сне дернула лапой и тихонько вздохнула. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова зажмурился.
– Знаешь, баб, – сказал Костя после паузы, – мне иногда кажется, она тоже нас выбирала. Не только мы ее.
– Может быть, – согласилась я.
За окном потянуло вечерней прохладой. Где-то далеко залаяла чужая собака, и Тучка, не просыпаясь, шевельнула ухом. Но не вскочила. Не встала. Не бросилась искать, куда бежать. Она знала: бежать больше некуда и незачем. Все, что нужно, у нее уже есть.
– Погуляешь с ней завтра утром? – спросила я. – А то я что-то устала.
– Почему я? – привычно возмутился он. – Это же твоя собака.
– Это наша собака, – сказала я.
Костя ничего не ответил. Только снисходительно улыбнулся и подтянул плед повыше. На всех нас.
Сейчас, когда я вам это рассказываю, Тучке три года. За окном не февраль, а июль. Настроение у меня лучше, чем в тот слякотный день. В пятне солнечного света лежит собака, а у нее под боком, развалившись, спит рыжий кот, которому уже шестнадцать. Мы с Костей сидим на диване и отдуваемся: только что вымыли полы. Полы пришлось мыть потому, что до этого мыли собаку.
Такое уж это дело, мытье собаки: после него приходится мыть всё остальное. А перед этим… Впрочем, лучше по порядку.
Началось с того, что в воскресенье утром мы с внуком поспорили, чья очередь гулять с собакой. Я слегка проспала и увидела его уже в прихожей, с поводком в руках.
– Эй! – сказала я, хватаясь за поводок. – У меня на утро планы! Я хотела сходить к дальнему лугу!
– Так ты же спишь! – возмутился Костя. – И у нас планы. Мы идем на речку.
– На речку ей нельзя без меня!
– Это общая собака! Мы пошли. Завтра погуляешь.
Я сменила тактику и перешла на жалость:
– А если завтра дождь? Ты же знаешь, как легко я простужаюсь.
– Не ври, – сказал внук, но поводок все же отдал. – Ты стала здоровее меня.
Речка
Мы пошли на речку втроем. Тучка летела вперед, оглядываясь, не отстали ли мы, и каждый раз делала такое лицо, будто спрашивала: «Ну что вы там копаетесь?»
Костя тоже вытянулся за эти три года: перерос меня на голову, сменил голос и теперь басил так, что Тучка поначалу вздрагивала. Но потом привыкла. Он первым стал выводить ее на прогулку, сам, без напоминаний. Не признавался, что ему это нравится. Только однажды обронил: «Хоть какая-то польза от вашего приюта».
Речка текла тихая, прозрачная, с песчаными отмелями. Мы расположились на берегу. Я расстелила покрывало и достала термос, а Костя пошел с Тучкой к воде.
Тучка зашла в воду по колено, оглянулась на нас и вдруг присела, как человек, собирающийся нырнуть. Потом с разбегу бросилась в реку и поплыла. Уши у нее намокли и прилипли к голове, а на лице было написано полное счастье.
– Тучка! – крикнул Костя. – Назад!
Она вернулась. Выскочила на берег, встряхнулась, окатив нас фонтаном брызг, и посмотрела с таким видом, будто это не она виновата, а река слишком мокрая.
– Вот и вымыла, – вздохнул Костя.
– Не только вымыла, – сказала я. – Теперь она пахнет рекой на всю квартиру.
Вечер на веранде
К вечеру мы вернулись домой. Я постелила на веранде старое покрывало. Тучка завалилась на него и вытянула тонкие лапы. Генерал, которому на старости лет стало холодно даже летом, перебрался к ней под бок и положил лапу ей на спину.
Костя вышел с чашкой чая и сел рядом.
– Баб, ты помнишь, как мы ее сюда привели?
– Помню.
– Я тогда думал, это самая дурацкая идея в твоей жизни.
– А сейчас?
Он помолчал. Посмотрел на собаку, на кота, на мои ноги, торчавшие из-под пледа.
– Сейчас думаю, что не самая.
Я улыбнулась.
– А ты знаешь, – добавил он, – я тогда в тот вечер, когда пошел с тобой за ней… Я думал, ты там дрогнешь и откажешься. Я ж тебя знаю. А ты пошла. И я подумал: ладно. Значит, надо.
– Ты мне ничего не сказал.
– А что говорить. – Он пожал плечами. – Ты и так все понимала.
Тучка во сне дернула лапой и тихонько вздохнула. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова зажмурился.
– Знаешь, баб, – сказал Костя после паузы, – мне иногда кажется, она тоже нас выбирала. Не только мы ее.
– Может быть, – согласилась я.
За окном потянуло вечерней прохладой. Где-то далеко залаяла чужая собака, и Тучка, не просыпаясь, шевельнула ухом. Но не вскочила. Не встала. Не бросилась искать, куда бежать. Она знала: бежать больше некуда и незачем. Все, что нужно, у нее уже есть.
– Погуляешь с ней завтра утром? – спросила я. – А то я что-то устала.
– Почему я? – привычно возмутился он. – Это же твоя собака.
– Это наша собака, – сказала я.
Костя ничего не ответил. Только снисходительно улыбнулся и подтянул плед повыше. На всех нас.
К вечеру мы вернулись домой. Я постелила на веранде старое покрывало. Тучка завалилась на него и вытянула тонкие лапы. Генерал, которому на старости лет стало холодно даже летом, перебрался к ней под бок и положил лапу ей на спину.
Костя вышел с чашкой чая и сел рядом.
– Баб, ты помнишь, как мы ее сюда привели?
– Помню.
– Я тогда думал, это самая дурацкая идея в твоей жизни.
– А сейчас?
Он помолчал. Посмотрел на собаку, на кота, на мои ноги, торчавшие из-под пледа.
– Сейчас думаю, что не самая.
Я улыбнулась.
– А ты знаешь, – добавил он, – я тогда в тот вечер, когда пошел с тобой за ней… Я думал, ты там дрогнешь и откажешься. Я ж тебя знаю. А ты пошла. И я подумал: ладно. Значит, надо.
– Ты мне ничего не сказал.
– А что говорить. – Он пожал плечами. – Ты и так все понимала.
Тучка во сне дернула лапой и тихонько вздохнула. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова зажмурился.
– Знаешь, баб, – сказал Костя после паузы, – мне иногда кажется, она тоже нас выбирала. Не только мы ее.
– Может быть, – согласилась я.
За окном потянуло вечерней прохладой. Где-то далеко залаяла чужая собака, и Тучка, не просыпаясь, шевельнула ухом. Но не вскочила. Не встала. Не бросилась искать, куда бежать. Она знала: бежать больше некуда и незачем. Все, что нужно, у нее уже есть.
– Погуляешь с ней завтра утром? – спросила я. – А то я что-то устала.
– Почему я? – привычно возмутился он. – Это же твоя собака.
– Это наша собака, – сказала я.
Костя ничего не ответил. Только снисходительно улыбнулся и подтянул плед повыше. На всех нас.
Источник: rzhaka.mirtesen.ru
Комментарии (0)
{related-news}
[/related-news]