Дядино наследство: вместе с домом Нине достался пёс, которого боялся даже участковый

Когда нотариус дочитала завещание, в кабинете стало так тихо, что слышно было, как за окном ворона роняет на асфальт орех.

– Дом со всеми постройками, участок и всё, что на нём находится, – Нине Сергеевне Лариной, – повторила Зоя Павловна и сняла очки. – С одним условием. Вместе с домом наследнице переходит пёс по кличке Князь. Если пёс будет отдан, продан или умрёт по вине наследницы, дом отходит сельскому совету.

– Какой пёс? – спросила Нина.

– Вот именно, какой, – вполголоса сказал кто-то сзади.

Нина обернулась. Двоюродный брат Валерий сидел, широко расставив колени, и усмехался в аккуратную бородку. Рядом ёрзала его жена Ленка, и вид у неё был такой, будто она проглотила лимон целиком.

– Ты, Нинка, не знаешь, – сказал Валерий. – А мы-то знаем. Этот пёс дядю Федю пережил, потому что к нему никто подойти не мог. Он у Фёдора Игнатьича последние три года и дрова в дом носил, если верить бабам. Только бабам верить – себя не уважать.

– Валера, – одёрнула его нотариус.

– Да я что, я ничего. Я просто говорю: дом-то хороший. Сруб, баня, шесть соток под картошку. А к дому – зверь. Ты в городе живёшь, парикмахер, мальчонку одна растишь. Зачем тебе такая радость? Отказывайся. Мы с Леной дом возьмём, а ты отступные получишь. Хорошие отступные, не обижу.

Нина молчала. Она смотрела на свои руки, на коротко остриженные ногти, на красную полоску от ножниц на большом пальце, и думала про дядю Федю. Про то, что последний раз видела его на маминых похоронах, одиннадцать лет назад.

Он стоял у калитки кладбища, огромный, сутулый, в брезентовом плаще, и мял в руках кепку. А она прошла мимо, потому что мама перед смертью сказала: «С Фёдором не знайся. Он нас обобрал». Нина не знала, как именно он обобрал, но слово «обобрал» запомнила накрепко.

А теперь выходило, что обобранной оказалась не она. Дядя оставил ей всё, что имел.

– Я поеду посмотреть, – сказала она.

– Чего там смотреть? – удивился Валерий.

– На пса, – ответила Нина. – Раз он мой.

Деревня Заболотье лежала в трёх часах езды от города, там, где асфальт сдаётся и начинается грейдер. Дорога после дождей раскисла. Старенький «Ларгус» ползл по колее, вздыхая всеми железными потрохами, а Артём на соседнем сиденье сидел бочком и смотрел в телефон, где давно пропала связь.

– Мам, а мы надолго? – спросил он, не поднимая головы.

– Посмотрим дом. Переночуем. Завтра домой.

– А пёс?

– И пёс, – вздохнула Нина.

Артёму было четырнадцать. Год назад он стал с ней разговаривать не иначе как короткими фразами, будто платил за каждое слово. Отец ушёл, когда сыну исполнилось двенадцать. Ушёл тихо, с одной спортивной сумкой, и первое время звонил по воскресеньям, потом по праздникам, потом перестал. Нина тянула и салон, где снимала кресло, и ипотеку за однокомнатную, и сына, который взрослел где-то мимо неё.

Три месяца назад в салоне сменилась хозяйка. Арендную плату подняли вдвое. Нина считала на бумажке, сколько остаётся, и выходило, что остаётся четыре тысячи на месяц. Продать дом, закрыть ипотеку, вздохнуть. Вот о чём она думала всю дорогу, пока колея вела её мимо жёлтых берёз и чёрных пустых полей.

Деревня встретила её тишиной. Тринадцать домов вдоль единственной улицы, из них дымили четыре. У колодца стояла старуха в вязаной кофте поверх ватника и смотрела на машину так, как смотрят на явление с того света.

– Это ты, что ли, Нинка? – крикнула она, когда Нина опустила стекло. – Фёдорова племянница?

– Я.

– Ну, слава тебе... Я баба Шура. Помнишь меня?

Нина не помнила. Но кивнула.

– Дом-то я проветрила, – затараторила старуха. – И печь затопила, как получила от нотариуса весточку. Ты ключи-то взяла? Хотя какие там ключи, он никогда не запирался. Только ты, девка, к дому не торопись. Там Князь.

– Я знаю, – сказала Нина. – Мне говорили.

– Говорили ей, – покачала головой баба Шура. – Говорить одно, а в глаза ему глянуть другое. Он у Фёдора, царствие небесное, на цепи не сидел, сам решал, кого пускать. Меня, старую, и ту не пускал. Я Федору еду носила, так на калитке оставляла, а Князь сидит на крыльце и смотрит. Как судья.

– Он кусался?

– Кусаться не кусался. А вот участкового нашего, Семёныча, за штаны ухватил, так тот штаны до сих пор дома в сундуке держит. Говорит, на суд в район привезу, пусть там зверя на цепь посадят. А пёс на него один раз глянул, Семёныч и успокоился. Дело-то давнее.

Нина тронула машину и поехала дальше, туда, куда указывала старуха.

Дом стоял на краю деревни, у самого леса. Тёмный сруб, потемневший от лет до цвета чая, с резными наличниками, облупившимися от дождей. Крыша из шифера поросла мхом. Перед домом давно не кошенная трава, за домом сад, одичавшие яблони с мелкими красными яблоками, которые никто не собирал, и они лежали в траве, бродили и пахли сладко и горько.

Калитка была приоткрыта.

Нина заглушила мотор. В наступившей тишине слышно было, как где-то далеко ударяет топор, и от этого звука одиночество казалось ещё полней.

– Мам, – сказал Артём. Голос у него неожиданно сел. – Мам, смотри.

На крыльце, на верхней ступеньке, сидел пёс.

Нина, которая видела в жизни и бойцовых кобелей, и овчарок на службе, и своего детского соседского дога, ахнула про себя. Такого она не видела. Пёс был огромный, серо-рыжий, с тяжёлой головой и подпалинами на груди. Поперёк морды тянулся белый шрам. Но страшнее всего были глаза. Жёлтые, не злые, а какие-то взрослые, внимательные, как у человека, который давно всё про тебя понял и ждёт, когда ты сама это поймёшь.

Он не лаял. Не рычал. Он просто сидел и смотрел на машину.

– Не выходи, – сказала Нина сыну и взялась за ручку двери.

– Мам, ты чего?

– Я скажу ему, кто мы.

Она выбралась из машины. Ноги были ватные. Колени сами хотели сложиться. Но она сделала шаг, потом другой, и остановилась у калитки.

– Здравствуй, Князь, – сказала она тихо. – Я Нина. Я Федина племянница.

Пёс не пошевелился. Только ноздри чуть дрогнули. Потом он поднялся, во весь рост, и Нина поняла, что он ей почти по пояс. Он спустился с крыльца, медленно, словно раздумывая над каждой ступенью, и пошёл к ней.

Она замерла.

Пёс остановился в двух шагах. Посмотрел. Втянул воздух. И потом с непонятной, тихой тоской, от которой у Нины защемило под рёбрами, повернулся и ушёл за дом. Не оглянувшись.

– Мам, – прошептал из машины Артём. – Ты жива?

– Жива, – ответила Нина и вдруг рассмеялась. Нервно, коротко, захлёбываясь, как смеются после испуга. – Живая, сынок. Идём в дом.

Внутри пахло печным дымом, сухими травами и стариковским одиночеством, которое не спутаешь ни с чем. В горнице стоял стол, накрытый клеёнкой в мелкую клетку. Над ним висела полка с книгами, пять-шесть потрёпанных томов, и старый ходик с гирькой в виде еловой шишки. На стене фотографии. Нина подошла ближе и ахнула.

На одной она сама, лет девяти, в панамке, с огромным ведром смородины. Она стоит, зажмурившись от солнца, и смеётся. На другой её мама, молодая, в сарафане, рядом с дядей Федей, ещё чёрноволосым, плечистым. Они стоят, обнявшись, и оба смотрят в объектив, и видно, что их разделяют не годы и не ссоры, а какая-то пустяковая обида, которую вот-вот смоет смех.

– Это ты? – спросил Артём из-за плеча.

– Я.

– Смешная.

– Я тогда не знала, что я смешная.

Она провела пальцем по стеклу. Пыли не было. Баба Шура убирала. Или кто-то другой.

Спала она плохо. Печь остывала, в доме поскрипывали венцы, а во дворе всю ночь ходил пёс. Нина слышала, как стучат когти по доскам крыльца, как он обходит дом, останавливается под окном, дышит. Не лает, не воет. Просто дышит, как стражник, который не знает, что смена давно закончилась, и продолжает нести вахту.

Под утро она встала, налила в миску воды, отрезала полбатона колбасы, которую привезла с собой, и вышла на крыльцо. Поставила миску на ступеньку и отошла.

Пёс сидел у яблони. Смотрел на еду. И не двигался.

– Ешь, – сказала Нина. – Я не отравлю.

Он отвернулся.

Она простояла так минут десять, продрогла, ушла в дом. Когда вернулась, миска была нетронута, а колбаса так и лежала, и по ней уже ползли мухи, которых в октябре откуда-то взялось слишком много.

– Не берёт, – сообщила она сыну, вернувшись.

– Гордый, – сказал Артём. – Как дед в кино.

Валерий приехал к полудню. На чёрном внедорожнике, вымытом до блеска, который смотрелся посреди деревенской грязи как рояль в курятнике. Вышел, огляделся, поддёрнул воротник куртки.

– Ну что, – сказал он, подходя к калитке и не заходя во двор. – Убедилась? Зверюга. Я ж говорил.

– Он ничего мне не сделал.

– Пока не сделал. Ты ему не нужна, Нин. Он твоего дядю ждёт, дурак. Три недели после похорон во дворе сидел, на кладбище к могиле бегал, участковый видел. А теперь, значит, нового хозяина будет выбирать. Тебя или меня. Нас с тобой он обоих сожрёт, если подумает, что мы без спросу в дядин дом залезли.

– Валера, чего ты хочешь?

Он помолчал, покрутил ключи на пальце.

– Дом хочу. Не ради дома, Нин. Ради земли. Тут трасса новая пойдёт, говорят, в район. Участок вдвое подорожает. Я бы тебе дал, как договорились, хорошие деньги. Ты подпишешь отказ, пёс отойдёт к сельсовету, они его в приют сдадут, или... в общем, как решат. А дом мы с Леной оформим.

– По условию завещания, – медленно сказала Нина, – если пёс будет отдан, дом переходит сельсовету. Не тебе.

Валерий дёрнул щекой.

– Ну так сельсовет у нас свой, – сказал он. – Мы договоримся.

Нина посмотрела на него долгим взглядом. Он был ей двоюродным братом, они в детстве играли на одной песочнице, и она помнила, как он мальчишкой плакал, когда раздавил птенца. Сейчас в нём не осталось ни этих слёз, ни того мальчишки.

– Уезжай, Валера.

– Ты ещё пожалеешь, – сказал он спокойно. – Ты, Нин, добрая. А доброта в деревне недорого стоит.

Он сел в свой чёрный внедорожник и укатил, расплёскивая грязь из-под колёс.

Нина вернулась в дом. Села на лавку. Руки у неё дрожали, и она долго смотрела на них, пока не поняла, что не от страха, а от злости. Злость была чистая, холодная, как вода из колодца.

– Мам, – сказал Артём. Он сидел на подоконнике, поджав колени. – А ты ведь не продашь, да?

Нина фыркнула. Потом махнула рукой.

– Продам, не продам, там видно будет. Только Валерке я его не отдам. Ни дом, ни пса.

Следующие три дня Нина ходила по дому, как по музею. Открывала шкафы, перебирала вещи. Дядя жил небогато и аккуратно. В сенях на гвоздях висели рабочие рукавицы, на каждой чёрной пятнышко от пчелиного клея.

В кладовке стояли банки с мёдом, ещё прошлогодним, застывшим янтарным камнем. В чулане лежали обструганные дощечки, ровные, как книги. Он, оказывается, на досуге мастерил скворечники и раздавал их по всей округе. Баба Шура сказала, что на каждой берёзе в деревне сидит дядин скворечник.

Нина искала письмо. Нотариус сказала, что покойный упомянул, будто «объяснение оставил в доме», но где, не уточнил. Она обыскала комод, секретер, подпол. Нашла фотографии, квитанции, газетные вырезки про лесничество. Нашла маму, на трёх снимках. Нашла себя, на пяти. Но письма не было.

Артём тем временем освоился. Починил разболтанную ставню, нашёл в сарае удочки, спустился к запруде и вернулся с тремя карасями.

– Мам, там вода чёрная, как чай! – рассказывал он с блестящими глазами. – И тишина такая, что слышно, как рыба играет!

Нина слушала и думала, что в городе он такого не рассказывал ни разу.

А пёс по-прежнему ходил вокруг дома. Еду не брал. Воду пил, но только когда никто не видел. Нина оставляла миску и отходила, а потом находила её пустой, и это было единственным признаком, что он не собирается умирать от голода.

На четвёртый день она не выдержала и пошла к бабе Шуре за советом.

– Ты, девка, не торопись, – сказала та, наливая ей чаю из закопчённого чайника. – Собака, она не как человек. Человеку слово скажи, он тебя и послушает. А собаке слово не нужно. Ей надо, чтобы ты рядом была. День, второй, десятый. Чтобы она убедилась, что ты не уйдёшь.

– Он Федю потерял.

– Потерял. И тебя потеряет, если уедешь.

– Я не могу остаться, баб Шур. У меня квартира, работа, школа у Артёма...

– А я что, говорю остаться? – удивилась старуха. – Я говорю, не обижай его. Ему и так тошно.

Она помолчала и добавила, глядя в окно:

– Знаешь, чего он ждёт? Федя ведь не зря его сюда привёз. Он его щенком с трассы подобрал, лет девять назад. Какие-то дальнобойщики из кабины выкинули, с перебитой лапой. Лежал в кювете, хрипел. Федя его до дма донёс. Выходил. Он тогда уже один был, жена померла давно, сына Бог не дал. Всё, что у него было, это Князь. И Князь у него был один. Вот и вышло, что они двое друг у друга.

– А почему он людей боится?

– Не боится он, милая. – Баба Шура покачала головой. – Он им не доверяет. Это разное.

Ночью на пятый день разразилась гроза. Небо раскололо пополам, ливень ударил по крыше, как горсть гвоздей. Нина проснулась от грохота и тут же поняла, что в доме тихо. Слишком тихо. Артёма в комнате не было.

Она выскочила в сени, в чём была, накинула куртку, схватила фонарь. Дверь на крыльцо была распахнута. Дождь прекратился быстро, только ветер задувал листья.

– Артём! – закричала она. – Артём!

Ответа не было. Она выбежала во двор, поскользнулась в грязи, ухватилась за столб. Молния выхватила из тьмы весь двор, белым и страшным светом: яблони, согнутые ветром, сарай, колодец. И у будки, в дальнем углу двора, две фигуры. Большая и маленькая.

Нина бросилась туда, не чувствуя ног.

Артём сидел на корточках у самой будки, насквозь мокрый, и держал в руках старую фуфайку. А пёс лежал рядом, огромный, мокрый, дрожащий. Он положил тяжёлую голову на колени мальчику и смотрел в темноту.

– Артём, – выдохнула Нина. – Отойди... отойди медленно...

– Мам, тихо, – сказал сын, не оборачиваясь. – Он грозы боится.

– Что?

– Он боится грозы. Я услышал, как он скулит. Сначала подумал, ветер. А это он. Я вышел, а он под будкой лежит, весь трясётся. Я ему фуфайку принёс. Он сначала зарычал, а потом... – Голос у мальчика дрогнул. – Потом лёг.

Нина стояла под дождём и не могла вымолвить ни слова. Пёс поднял глаза и посмотрел на неё. Долгим, тяжёлым, усталым взглядом. И Нина вдруг поняла, что в этом взгляде не злость, не угроза. В нём одно: «Только не уходите».

Она медленно присела на корточки рядом с сыном. Пёс не шелохнулся. От него пахло мокрой шерстью и старой тоской.

– Хороший, – прошептала она. – Хороший ты, Князь. Ты же просто один остался, правда?

Пёс вздохнул так глубоко, что у него вздрогнули бока.

Нина держала сына за плечо. Артём гладил пса по тяжёлой голове.

Утром Нина обнаружила, что дрова в поленнице сложены не так, как вчера. Кто-то сдвинул верхний ряд. Она прошла вдоль сарая и увидела свежие следы сапог на мокрой земле. Чужие, крупные, ведущие к задней стене будки.

– Кто-то был ночью, – сказала она Артёму.

– Во время грозы?

– Не знаю, когда. Но был.

Тут за спиной раздалось низкое, глухое рычание.

Нина обернулась. Пёс смотрел поверх её плеча, на калитку.

За калиткой стоял Валерий. А рядом с ним, в потёртой форменной куртке, участковый Семёныч, с красным лицом и портфелем под мышкой. За ними, чуть в стороне, топтался незнакомый молодой человек с большим чемоданчиком.

– Вот, – громко сказал Валерий. – Полюбуйтесь, Иван Семёныч. Мальчонка у неё в двенадцати шагах от этой твари сидит, а она хоть бы хны. Вы видели, как он рычит? Это же угроза жизни!

– Валера, ты что творишь? – встала Нина.

– Я забочусь о безопасности, – ответил он торжественно. – Ты, Нина, женщина городская, не понимаешь, что такое бешеный пёс. А у нас в деревне дети. Вот и Алексей, ветеринар, подтвердит. Лёша, скажи.

Молодой человек с чемоданчиком смущённо кашлянул.

– Мне, Нина Сергеевна, сказали, что у вас агрессивное животное, которое представляет опасность. Я должен его осмотреть. И, если потребуется...

– Если потребуется что?

– Принять меры. – Он отвёл глаза.

– Усыпить, – закончил за него Валерий, и в его голосе не было ни капли смущения. – По решению участкового. Правда, Иван Семёныч?

Семёныч кашлянул в кулак. Лицо у него стало ещё краснее.

– Оно... того... Жалобы поступали. От Валерия Петровича. Ну, я и подумал...

– Вы подумали, – тихо сказала Нина, – что можно пристрелить собаку, потому что чужому дяде захотелось участок?

– Никто не говорит про пристрелить, – заторопился Семёныч. – Ветеринар укол сделает, и всё.

Пёс рычал, не отрываясь от калитки. Огромный, страшный, готовый броситься.

Нина шагнула вперёд и встала перед ним.

– Нина! – выкрикнул Валерий. – Дура, отойди!

– Мам! – вскрикнул Артём.

Но Нина уже стояла между псом и калиткой, раскинув руки, как в детстве, когда защищала котёнка от соседских мальчишек.

– Вы никого не тронете, – сказала она ровно. – Это моя собака. По закону, по завещанию и по совести. А вы, Валерий Петрович, сейчас же покинете мой двор. И вы, Иван Семёныч, тоже. И если хоть кто-нибудь ещё раз придёт ко мне с уколом, я поеду в район, в прокуратуру, и расскажу, как вы с моим двоюродным братом договариваетесь.

Наступила тишина. Было слышно, как в яблоне перекликаются синицы.

– Хорошо, – сказал вдруг Валерий очень спокойно. – Хорошо, Нина. Только запомни: ты его не вылечишь. Он дикий. Он тебя когда-нибудь...

Он не договорил. Позади Нины раздался шорох, потом тяжёлое дыхание у самого её плеча. Пёс вышел вперёд и встал рядом.

Валерий побледнел. Он сделал шаг назад, потом ещё один.

– Поехали, – хрипло бросил он Семёнычу. – Потом разберёмся.

Они уехали. Ветеринар Лёша, уходя, обернулся и неловко, по-юношески, вскинул руку: мол, прости. Нина кивнула ему.

Когда машины скрылись за поворотом, ноги у неё подкосились, и она села прямо на мокрую траву. Пёс подошёл, постоял, потом ткнулся тяжёлым носом ей в плечо и тяжело, сочувственно вздохнул.

– Ну что, – сказала она хрипло. – Будем жить, Князь?

Через две недели выпал первый снег.

Он лёг ночью, тихо, без ветра, и утром деревня проснулась белой, как свежая простыня. Нина вышла на крыльцо с кружкой чая и остановилась, потому что не могла поверить, до чего красиво. Яблони стояли в снегу, как невесты. Над запрудой стелился парок. На всех берёзах, куда хватало глаз, висели дядины скворечники, и на каждом лежала белая шапка.

Во дворе Артём скатывал снежный ком. Князь носился вокруг него, огромный, неуклюжий, счастливый, и поднимал фонтаны снега. Он вдруг, на девятом году жизни, обнаружил, что умеет играть. Он хватал снег зубами, фыркал, падал на спину и катался, задрав лапы, а Артём хохотал так, что на ветках просыпались синицы.

– Мам! – закричал он. – Мам, смотри, он улыбается!

Нина посмотрела. И правда. Пёс лежал в сугробе, широко раскрыв пасть, и вид у него был совершенно, абсолютно, несомненно довольный.

Баба Шура пришла к обеду с банкой солёных груздей.

– Ну что, остаёшься? – спросила она, не здороваясь.

– Не знаю, баб Шур, – честно сказала Нина. – Квартира, ипотека, работа...

– А Валерка не звонил?

– Звонил. Предлагал в два раза больше. Я сказала, что подумаю.

– И?

– Подумала. Отказала.

Старуха кивнула удовлетворённо и поставила банку на стол.

– Он, Валерка, теперь в район жаловаться ездил, – сообщила она будничным тоном. – Так там ему сказали, что завещание заверено, всё чисто, и что он, мол, сам пусть ищет себе другой участок. Ленка его в город уехала, к матери. Говорят, поругались.

– Мне его не жалко, – сказала Нина. – Но и злости уже нет.

– Правильно. Злость, она дом не греет.

Они сидели, пили чай. Из окна было видно, как Артём с псом возятся в снегу. Мальчишка раскраснелся, шапка съехала на ухо, и впервые за долгие месяцы он был похож не на молчаливого подростка, а на того смешного шестилетнего карапуза, который когда-то бегал за ней по двору и кричал: «Мама, смотри!»

– Я вот что думаю, – сказала Нина вслух, больше себе, чем старухе. – Парикмахеры нужны везде. Хоть в районе, хоть в соседнем селе. У меня и ножницы с собой. А Артём школу может закончить здесь, автобус ходит. А квартиру можно сдавать, ипотеку закрывать с аренды.

– Можно, – согласилась баба Шура.

– Или я с ума сошла.

– Сошла, – кивнула старуха. – Только это хорошее сумасшествие. Федя бы одобрил.

Вечером Нина затопила печь. Поленья занимались легко, пахло смолой и ещё чем-то давним, мамой, детством, летом, смородиной. Артём делал уроки за столом, высунув кончик языка. Пёс лежал на старой дядиной телогрейке у печи и дремал, изредка подёргивая ухом.

За окном падал снег. Где-то далеко, в тёмном лесу, ухнул филин. На крыше сугробом мягко осела шапка, и по печной трубе вверх потянулся тонкий серебряный дымок. В доме было тепло.

Дом наконец дождался хозяев.

Источник: prikolisti.mirtesen.ru

уникальные шаблоны и модули для dle