Молчание штыков: чем закончился голодный бунт в Колпине
Город одного завода
Колпино весной 1918 года — поселение в двадцати шести верстах к юго-востоку от Петрограда, и вся его жизнь вращается вокруг единственного предприятия. Адмиралтейские Ижорские заводы, основанные ещё при Петре как лесопильная мельница, к началу XX века стали главным поставщиком брони для российского флота. Здесь клепали стальные листы для дредноутов, отливали орудийные башни, собирали бронеавтомобили. Накануне Первой мировой предприятие давало брони на тринадцать с половиной миллионов рублей в год — сумма, сопоставимая с бюджетом небольшой губернии. Почти пять тысяч человек стояли у станков.
Завод был всем: кормильцем, центром общественной жизни, источником самоуважения для каждого колпинца. Именно отсюда в октябре 1917-го в распоряжение Военно-революционного комитета ушли семнадцать броневиков. Тот самый «Фиат-Ижорский» — на шасси американского грузовика, но в броне, сваренной здесь же, на колпинских стапелях. Без этих машин, занявших ключевые перекрёстки петроградских улиц, картина октябрьского переворота могла сложиться иначе. Большевики получили от ижорцев серьёзный аванс и менее чем через полгода вернули его пулями.
Четверть фунта
К маю 1918 года петроградский пролетариат стремительно превращался в класс, которому было практически нечего есть. После потери Украины, главной житницы бывшей империи, под контролем советского правительства осталась лишь десятая часть товарного хлеба. Карточная система, введённая ещё Временным правительством, работала всё хуже. В июле 1917-го паёк покрывал хотя бы половину необходимых калорий. Теперь, по подсчётам экономиста Станислава Струмилина, петроградский рабочий получал около девятисот калорий в день — втрое ниже нормы человека, занятого физическим трудом.
В Колпине дела обстояли ещё хуже. Ещё в середине января Ижорский завод встал из-за нехватки топлива. Запускали его эпизодически, только под заказы, обеспеченные сырьём и продовольственным пайком. Запасы, предусмотрительно сделанные изгнанным Февральской революцией начальником завода Иваном Воскресенским, давно закончились. Местный совет, поглощённый политической борьбой с правыми эсерами, планомерным снабжением города не занимался. С 22 марта здесь действовала карточная система, однако хлеб завозили нерегулярно и в мизерных количествах. Норма выдачи составляла четверть фунта — сто тринадцать граммов на человека. Четверть века спустя, в самые страшные месяцы ленинградской блокады, иждивенцы будут получать сто двадцать пять граммов. На двенадцать граммов больше колпинского пайка весны 1918-го, и это при том, что город не был ни в кольце окружения, ни под артобстрелами.
К началу мая напряжённость достигла предела. Женщины часами простаивали в очередях перед лавкой заводского общества потребителей и всё чаще уходили с пустыми руками.
Сирена на площади
Утро 9 мая выдалось на редкость ясным. Женщины, как обычно, выстроились у лавки на Троицкой улице, но к десяти часам им объявили: хлеба нет и в ближайшие два дня не предвидится.
Несколько десятков человек двинулись к пожарному депо и, оттеснив часового, включили сирену. Над Колпином поплыл протяжный гудок. Народ стал высыпать на улицу. На звук сирены первыми сбежались красногвардейцы — комендант Тимофей Панов, член следственной комиссии при ревтрибунале Григорий Трофимов и несколько солдат. Рабочие с завода подоспеют позже. Пока же семеро вооружённых попытались разогнать толпу прикладами, но та лишь росла. Кто-то попробовал отобрать винтовки. Грянул залп в воздух. В ответ полетели камни.
Дальнейшее известно в двух версиях. Согласно первой, помощник коменданта Торопилов выстрелом из револьвера ранил подростка, снова бросившегося к гудку. Вторая версия зафиксирована в показаниях рабочего Костромитина и указывает на Трофимова как на того, кто начал стрельбу. Когда его окружили женщины, он выкрикнул: «Разойдитесь, буду стрелять!» Одна из них замахнулась на него сумкой и бросила в лицо: «Дармоед!» Последовал залп. Из толпы выкрикнули фразу, которая облетит потом все петроградские газеты: «Ты на место хлеба даёшь пули, чего даже царское самодержавие не делало». Прогремел второй залп.
Красногвардейцы стреляли уже не в воздух. Трофимов, отбиваясь от наседавших, ранил двадцатилетнего парня. Среди пострадавших в этой утренней бойне оказались женщины и подростки — именно о «расстреле женщин и детей» будут кричать ораторы на заводском митинге несколько часов спустя. Корреспондент газеты «Новый луч» сообщит об одном убитом и трёх раненых уже в утренней стычке, однако официальное расследование впоследствии признает лишь одну подтверждённую смерть за весь день, и та случится позже.
Собрание у часовни
Весть о стрельбе мгновенно облетела заводские цеха. Рабочие прекратили работу и к четырём часам дня собрались у заводской часовни — около двух тысяч человек. Настроение царило мрачное и решительное. Собрание постановило немедленно переизбрать местный совдеп, в течение суток разоружить красногвардейцев, а виновных в утреннем расстреле арестовать. Лидер местных большевиков Панов попытался переубедить толпу, но его просто не слушали.
В штабе Красной гвардии известие о резолюции встретили без колебаний. Командир отряда Иван Черневич выслал к воротам завода два броневика — ижорской сборки, с тех самых стапелей. В саду напротив проходной залёг цепью отряд с пулемётами. Когда рабочие, закончив митинг, двинулись к выходу на Царскосельский проспект, их встретили огнём.
Стрельба длилась около четырёх минут. Броневик выпустил примерно двадцать пуль, пулемёт дал несколько очередей. Позднее красногвардейцы оправдывались: большинство выстрелов, мол, ушло в воздух, иначе жертв было бы куда больше. Случившегося хватило и так. Один человек погиб на месте — электромонтёр заводской электростанции по фамилии Потёмкин. Имя его колпинские краеведы не могут установить до сих пор. Не менее десяти человек получили ранения. Сам Черневич впоследствии объяснял приказ стрелять тем, что принял выходивших рабочих за толпу, идущую на штурм Совета и на разоружение Красной гвардии.
Молчание штыков
К вечеру в Колпино прибыло подкрепление из Царского Села и Павловска — красногвардейцы с броневиками. С 10 мая в городе ввели военное положение. Телефонная связь работала под надзором красноармейцев, некоторых абонентов попросту отключили. Прошли повальные обыски и аресты. Брали не только местных эсеров, но и, как писал еженедельник «Вестник труда», «обывателей, которые когда-нибудь осмеливались критиковать колпинскую власть».
Утром 10 мая рабочие попытались пройти на территорию завода, чтобы продолжить собрание. Их встретили огнём — минимум шесть человек получили тяжёлые ранения. К полудню на всех перекрёстках Колпина стояли пулемётные расчёты.
Заглушить эхо выстрелов всё же не удалось. Ижорцы отправили делегатов в Петроград, чтобы рассказать по предприятиям о случившемся. 10 и 11 мая митинги с осуждением колпинского расстрела прокатились по крупнейшим заводам столицы — Обуховскому, Путиловскому, Русско-Балтийскому, заводу «Сименс-Шуккерт», Арсеналу, заводу Речкина и другим. Сказалось и то, что параллельно в городе действовало Чрезвычайное собрание уполномоченных фабрик и заводов — альтернативный большевистским совдепам орган рабочего самоуправления, настроенный резко антибольшевистски.
Похороны и приговор
Похороны Потёмкина, назначенные на 14 мая, превратились в политическую манифестацию. В Колпино съехались делегации едва ли не всех крупных петроградских заводов: Арсенала, Патронного, Путиловского, Обуховского, Невской писчебумажной фабрики, Вагоностроительного. Многие шли с заводскими знамёнами и пели революционные песни. Народу собралось не менее тысячи человек.
На могилу легли венки с надписями, которые и сегодня читаются как приговор. «Жертвам произвола — защитникам голодных». «Жертвам голодным — погибшим от сытой власти». Так петроградский пролетариат проводил товарища и прощался с иллюзией, что новая власть будет властью рабочих.
Ответ последовал незамедлительно. 15 мая Петросовет выпустил обращение «К сведению всех». В нём утверждалось, что беспорядки спровоцировали правые эсеры и меньшевики, а советская власть «всякие шествия и выступления будет рассматривать как прямую помощь внешнему врагу и будет беспощадно их подавлять». В конце мая комиссия во главе с большевиком Илларионом Мгеладзе, известным под псевдонимом Илья Вардин, официально назначила виновными всё тех же правых эсеров.
Судьба участников той драмы сложилась прихотливо и по-разному. Мгеладзе-Вардина репрессируют в 1935-м и расстреляют в 1941-м. Командир отряда Черневич, отдавший приказ стрелять по рабочим, доживёт до преклонных лет и даже станет прототипом памятника героям Гражданской войны у станции Колпино. Председатель местного совдепа Гаврилов лишится поста и уедет в Поволжье. Комендант Панов заболеет нервным расстройством, несколько лет проживёт в деревне, а с 1923-го до смерти в 1926-м будет занимать в Колпине мелкие должности. Убитый монтёр Потёмкин так и останется в истории без имени.
Колпинский расстрел по числу жертв не входит даже в первую десятку кровавых эпизодов 1918 года. Но он стал рубежом, после которого диктатура пролетариата окончательно перестала быть метафорой. В Колпине пули полетели в сторону голодных рабочих — в тех самых людей, которые полгода назад отгрузили новой власти семнадцать броневиков и помогли ей удержать Петроград. Это была точка невозврата. А существовала ли вообще альтернатива — или траектория определилась уже тогда, неумолимо, как пулемётная очередь напротив заводской проходной?
Колпино весной 1918 года — поселение в двадцати шести верстах к юго-востоку от Петрограда, и вся его жизнь вращается вокруг единственного предприятия. Адмиралтейские Ижорские заводы, основанные ещё при Петре как лесопильная мельница, к началу XX века стали главным поставщиком брони для российского флота. Здесь клепали стальные листы для дредноутов, отливали орудийные башни, собирали бронеавтомобили. Накануне Первой мировой предприятие давало брони на тринадцать с половиной миллионов рублей в год — сумма, сопоставимая с бюджетом небольшой губернии. Почти пять тысяч человек стояли у станков.
Завод был всем: кормильцем, центром общественной жизни, источником самоуважения для каждого колпинца. Именно отсюда в октябре 1917-го в распоряжение Военно-революционного комитета ушли семнадцать броневиков. Тот самый «Фиат-Ижорский» — на шасси американского грузовика, но в броне, сваренной здесь же, на колпинских стапелях. Без этих машин, занявших ключевые перекрёстки петроградских улиц, картина октябрьского переворота могла сложиться иначе. Большевики получили от ижорцев серьёзный аванс и менее чем через полгода вернули его пулями.
Четверть фунта
К маю 1918 года петроградский пролетариат стремительно превращался в класс, которому было практически нечего есть. После потери Украины, главной житницы бывшей империи, под контролем советского правительства осталась лишь десятая часть товарного хлеба. Карточная система, введённая ещё Временным правительством, работала всё хуже. В июле 1917-го паёк покрывал хотя бы половину необходимых калорий. Теперь, по подсчётам экономиста Станислава Струмилина, петроградский рабочий получал около девятисот калорий в день — втрое ниже нормы человека, занятого физическим трудом.
В Колпине дела обстояли ещё хуже. Ещё в середине января Ижорский завод встал из-за нехватки топлива. Запускали его эпизодически, только под заказы, обеспеченные сырьём и продовольственным пайком. Запасы, предусмотрительно сделанные изгнанным Февральской революцией начальником завода Иваном Воскресенским, давно закончились. Местный совет, поглощённый политической борьбой с правыми эсерами, планомерным снабжением города не занимался. С 22 марта здесь действовала карточная система, однако хлеб завозили нерегулярно и в мизерных количествах. Норма выдачи составляла четверть фунта — сто тринадцать граммов на человека. Четверть века спустя, в самые страшные месяцы ленинградской блокады, иждивенцы будут получать сто двадцать пять граммов. На двенадцать граммов больше колпинского пайка весны 1918-го, и это при том, что город не был ни в кольце окружения, ни под артобстрелами.
К началу мая напряжённость достигла предела. Женщины часами простаивали в очередях перед лавкой заводского общества потребителей и всё чаще уходили с пустыми руками.
Сирена на площади
Утро 9 мая выдалось на редкость ясным. Женщины, как обычно, выстроились у лавки на Троицкой улице, но к десяти часам им объявили: хлеба нет и в ближайшие два дня не предвидится.
Несколько десятков человек двинулись к пожарному депо и, оттеснив часового, включили сирену. Над Колпином поплыл протяжный гудок. Народ стал высыпать на улицу. На звук сирены первыми сбежались красногвардейцы — комендант Тимофей Панов, член следственной комиссии при ревтрибунале Григорий Трофимов и несколько солдат. Рабочие с завода подоспеют позже. Пока же семеро вооружённых попытались разогнать толпу прикладами, но та лишь росла. Кто-то попробовал отобрать винтовки. Грянул залп в воздух. В ответ полетели камни.
Дальнейшее известно в двух версиях. Согласно первой, помощник коменданта Торопилов выстрелом из револьвера ранил подростка, снова бросившегося к гудку. Вторая версия зафиксирована в показаниях рабочего Костромитина и указывает на Трофимова как на того, кто начал стрельбу. Когда его окружили женщины, он выкрикнул: «Разойдитесь, буду стрелять!» Одна из них замахнулась на него сумкой и бросила в лицо: «Дармоед!» Последовал залп. Из толпы выкрикнули фразу, которая облетит потом все петроградские газеты: «Ты на место хлеба даёшь пули, чего даже царское самодержавие не делало». Прогремел второй залп.
Красногвардейцы стреляли уже не в воздух. Трофимов, отбиваясь от наседавших, ранил двадцатилетнего парня. Среди пострадавших в этой утренней бойне оказались женщины и подростки — именно о «расстреле женщин и детей» будут кричать ораторы на заводском митинге несколько часов спустя. Корреспондент газеты «Новый луч» сообщит об одном убитом и трёх раненых уже в утренней стычке, однако официальное расследование впоследствии признает лишь одну подтверждённую смерть за весь день, и та случится позже.
Собрание у часовни
Весть о стрельбе мгновенно облетела заводские цеха. Рабочие прекратили работу и к четырём часам дня собрались у заводской часовни — около двух тысяч человек. Настроение царило мрачное и решительное. Собрание постановило немедленно переизбрать местный совдеп, в течение суток разоружить красногвардейцев, а виновных в утреннем расстреле арестовать. Лидер местных большевиков Панов попытался переубедить толпу, но его просто не слушали.
В штабе Красной гвардии известие о резолюции встретили без колебаний. Командир отряда Иван Черневич выслал к воротам завода два броневика — ижорской сборки, с тех самых стапелей. В саду напротив проходной залёг цепью отряд с пулемётами. Когда рабочие, закончив митинг, двинулись к выходу на Царскосельский проспект, их встретили огнём.
Стрельба длилась около четырёх минут. Броневик выпустил примерно двадцать пуль, пулемёт дал несколько очередей. Позднее красногвардейцы оправдывались: большинство выстрелов, мол, ушло в воздух, иначе жертв было бы куда больше. Случившегося хватило и так. Один человек погиб на месте — электромонтёр заводской электростанции по фамилии Потёмкин. Имя его колпинские краеведы не могут установить до сих пор. Не менее десяти человек получили ранения. Сам Черневич впоследствии объяснял приказ стрелять тем, что принял выходивших рабочих за толпу, идущую на штурм Совета и на разоружение Красной гвардии.
Молчание штыков
К вечеру в Колпино прибыло подкрепление из Царского Села и Павловска — красногвардейцы с броневиками. С 10 мая в городе ввели военное положение. Телефонная связь работала под надзором красноармейцев, некоторых абонентов попросту отключили. Прошли повальные обыски и аресты. Брали не только местных эсеров, но и, как писал еженедельник «Вестник труда», «обывателей, которые когда-нибудь осмеливались критиковать колпинскую власть».
Утром 10 мая рабочие попытались пройти на территорию завода, чтобы продолжить собрание. Их встретили огнём — минимум шесть человек получили тяжёлые ранения. К полудню на всех перекрёстках Колпина стояли пулемётные расчёты.
Заглушить эхо выстрелов всё же не удалось. Ижорцы отправили делегатов в Петроград, чтобы рассказать по предприятиям о случившемся. 10 и 11 мая митинги с осуждением колпинского расстрела прокатились по крупнейшим заводам столицы — Обуховскому, Путиловскому, Русско-Балтийскому, заводу «Сименс-Шуккерт», Арсеналу, заводу Речкина и другим. Сказалось и то, что параллельно в городе действовало Чрезвычайное собрание уполномоченных фабрик и заводов — альтернативный большевистским совдепам орган рабочего самоуправления, настроенный резко антибольшевистски.
Похороны и приговор
Похороны Потёмкина, назначенные на 14 мая, превратились в политическую манифестацию. В Колпино съехались делегации едва ли не всех крупных петроградских заводов: Арсенала, Патронного, Путиловского, Обуховского, Невской писчебумажной фабрики, Вагоностроительного. Многие шли с заводскими знамёнами и пели революционные песни. Народу собралось не менее тысячи человек.
На могилу легли венки с надписями, которые и сегодня читаются как приговор. «Жертвам произвола — защитникам голодных». «Жертвам голодным — погибшим от сытой власти». Так петроградский пролетариат проводил товарища и прощался с иллюзией, что новая власть будет властью рабочих.
Ответ последовал незамедлительно. 15 мая Петросовет выпустил обращение «К сведению всех». В нём утверждалось, что беспорядки спровоцировали правые эсеры и меньшевики, а советская власть «всякие шествия и выступления будет рассматривать как прямую помощь внешнему врагу и будет беспощадно их подавлять». В конце мая комиссия во главе с большевиком Илларионом Мгеладзе, известным под псевдонимом Илья Вардин, официально назначила виновными всё тех же правых эсеров.
Судьба участников той драмы сложилась прихотливо и по-разному. Мгеладзе-Вардина репрессируют в 1935-м и расстреляют в 1941-м. Командир отряда Черневич, отдавший приказ стрелять по рабочим, доживёт до преклонных лет и даже станет прототипом памятника героям Гражданской войны у станции Колпино. Председатель местного совдепа Гаврилов лишится поста и уедет в Поволжье. Комендант Панов заболеет нервным расстройством, несколько лет проживёт в деревне, а с 1923-го до смерти в 1926-м будет занимать в Колпине мелкие должности. Убитый монтёр Потёмкин так и останется в истории без имени.
Колпинский расстрел по числу жертв не входит даже в первую десятку кровавых эпизодов 1918 года. Но он стал рубежом, после которого диктатура пролетариата окончательно перестала быть метафорой. В Колпине пули полетели в сторону голодных рабочих — в тех самых людей, которые полгода назад отгрузили новой власти семнадцать броневиков и помогли ей удержать Петроград. Это была точка невозврата. А существовала ли вообще альтернатива — или траектория определилась уже тогда, неумолимо, как пулемётная очередь напротив заводской проходной?
Источник: yaustal
Комментарии (0)
{related-news}
[/related-news]