Непрерывность парков в стране литературных героев
Мы все знаем, что во втором томе известного романа Сервантеса дон Кихот появляется уже прочитавшим первый том и по ходу дела отпускает интересные литературоведческие замечания по поводу книги, написанной о нём самом. И, разумеется, практические все, встречающиеся на его пути, первый том читали и знают, кто таков дон Кихот.
Это довольно странное удвоение, не так уж часто встречающееся в литературе. Можно вспомнить также Буратино, который в финале сказки про Золотой Ключик собирается написать пьесу про самого себя, поставить ей в своём театре и сыграть там главную роль – то есть, сыграть себя. Так что возникает подозрение – не Буратино ли автор «Золотого Ключика», который мы только что прочитали – а значит, не приукрасил ли Буратино свою персону сверх всякой меры...
Случаи попроще – это когда персонаж является к автору с намерением набить ему физиономию за дискредитацию. Помните, как бывший фельдкурат Отто Кац припёрся к Ярославу Гашеку, осыпая его горькими упрёками, и не успокаивался, пока они вдвоём не напились в зюзю?
Эталоном в этом смысле является, несомненно, «Бесконечная книга» Михаэля Энте, которая меняется в процессе чтения (читатель воздействует на неё, моделируя сюжет под свою личность) и, в конечном счёте, втягивает читателя в себя, превращая читателя в персонажа книги. Первый шаг в эту сторону был сделан Константином Вагиновым, в «Трудах и днях Свистонова», когда писатель в финале оказывался заперт в своём романе, незаметно для себя утратив контакт с внешним миром.
Но не менее интересны всякие «мышеловки», типа описанной в «Трагедии о Гамлете, принце Датском». Вот, в журнальной версии «Двенадцати стульев» был эпизод, когда Ляпис-Трубецкой в компании двух халтурщиков, композитора и литератора, затеял писать оперу на сюжет «Двенадцати стульев», естественно, искажённый в сторону сенсации – переодетые фашисты ищут чертежи советского изобретателя, спрятанные в стульях.
Действующие лица:
Уголино, гроссмейтер ордена фашистов (бас)
Альфонсина, его дочь (колоратурное сопрано)
Товарищ Митин, советский изобретатель (баритон)
Сфорца, фашистский принц (тенор)
Гаврила, сельский комсомолец (переодетое меццо-сопрано)
Нина, комсомолка, дочь попа (лирическое сопрано)
(Фашисты, самогонщики, капелланы, солдаты, мажордомы, техники, сицилийцы, лаборанты, тень Митина, пионеры и пр.)
По-моему, это просто прекрасно. Под сицилийцами, надо полагать, подразумеваются мафиози. Композитор Ибрагим тут же садится писать хор капелланов и сицилийские пляски.
Там, значит, были разные варианты названия оперы – «Железная роза», «Меч Уголино», но выбрано было в конце концов незатейливое – «Луч смерти», прям как по фильму Льва Кулешова.
В книжном варианте этот эпизод был выброшен, так как был вставным номером и никуда не вёл в сюжетном плане. Но мне его всё равно жаль. Было бы славно, если бы вернувшиеся в Москву искатели сокровищ с изумлением смотрели бы на собственные приключения, художественно деформированные.
Это довольно странное удвоение, не так уж часто встречающееся в литературе. Можно вспомнить также Буратино, который в финале сказки про Золотой Ключик собирается написать пьесу про самого себя, поставить ей в своём театре и сыграть там главную роль – то есть, сыграть себя. Так что возникает подозрение – не Буратино ли автор «Золотого Ключика», который мы только что прочитали – а значит, не приукрасил ли Буратино свою персону сверх всякой меры...
Случаи попроще – это когда персонаж является к автору с намерением набить ему физиономию за дискредитацию. Помните, как бывший фельдкурат Отто Кац припёрся к Ярославу Гашеку, осыпая его горькими упрёками, и не успокаивался, пока они вдвоём не напились в зюзю?
Эталоном в этом смысле является, несомненно, «Бесконечная книга» Михаэля Энте, которая меняется в процессе чтения (читатель воздействует на неё, моделируя сюжет под свою личность) и, в конечном счёте, втягивает читателя в себя, превращая читателя в персонажа книги. Первый шаг в эту сторону был сделан Константином Вагиновым, в «Трудах и днях Свистонова», когда писатель в финале оказывался заперт в своём романе, незаметно для себя утратив контакт с внешним миром.
Но не менее интересны всякие «мышеловки», типа описанной в «Трагедии о Гамлете, принце Датском». Вот, в журнальной версии «Двенадцати стульев» был эпизод, когда Ляпис-Трубецкой в компании двух халтурщиков, композитора и литератора, затеял писать оперу на сюжет «Двенадцати стульев», естественно, искажённый в сторону сенсации – переодетые фашисты ищут чертежи советского изобретателя, спрятанные в стульях.
Действующие лица:
Уголино, гроссмейтер ордена фашистов (бас)
Альфонсина, его дочь (колоратурное сопрано)
Товарищ Митин, советский изобретатель (баритон)
Сфорца, фашистский принц (тенор)
Гаврила, сельский комсомолец (переодетое меццо-сопрано)
Нина, комсомолка, дочь попа (лирическое сопрано)
(Фашисты, самогонщики, капелланы, солдаты, мажордомы, техники, сицилийцы, лаборанты, тень Митина, пионеры и пр.)
По-моему, это просто прекрасно. Под сицилийцами, надо полагать, подразумеваются мафиози. Композитор Ибрагим тут же садится писать хор капелланов и сицилийские пляски.
Там, значит, были разные варианты названия оперы – «Железная роза», «Меч Уголино», но выбрано было в конце концов незатейливое – «Луч смерти», прям как по фильму Льва Кулешова.
В книжном варианте этот эпизод был выброшен, так как был вставным номером и никуда не вёл в сюжетном плане. Но мне его всё равно жаль. Было бы славно, если бы вернувшиеся в Москву искатели сокровищ с изумлением смотрели бы на собственные приключения, художественно деформированные.
Источник: alexander-pavl
Комментарии (0)
{related-news}
[/related-news]