- Едем в приют, - сказала Инна щенку. Домой возвращалась не одна
Котофеня
– Ты что, совсем уже? Мало мне проблем, так ещё ты на мою голову свалился! – Инна стояла посреди двора, уперев руки в бока, и смотрела на мокрый комок шерсти, который жался к ржавой калитке и глядел на неё снизу вверх круглыми, как пуговицы от старого пальто, глазами.
Щенок не скулил. Не тявкал. Просто сидел и смотрел – с таким выражением, будто заранее знал, что его сейчас прогонят, и уже был к этому готов. Только хвост чуть-чуть подрагивал – то ли от холода, то ли от последней, ещё не убитой надежды.
Утро было серое, октябрьское. Над посёлком Каменка висели тучи – низкие, набрякшие, будто кто-то развесил над домами мокрое бельё и забыл снять. С ночи моросил дождь, и земля раскисла до состояния жидкого шоколада – только без всякой сладости.
Инна вышла во двор в шесть утра – покормить кур. Куры у неё были нервные, крикливые, и, если задержать завтрак хоть на полчаса, поднимали такой ор, что соседка баба Зина начинала стучать по забору палкой и кричать: «Иннка, уйми своих кукарекалок!»
Вот она и вышла – в резиновых сапогах на босу ногу, в старой куртке мужниной, которая была ей до колен, с ведром в руке. И нос к носу столкнулась с этим существом.
Щенок был маленький, грязный и мокрый. Непонятной породы – если порода вообще имелась. Уши висели тряпочками, лапы толстые, несуразные, как у табуретки, которую мастерил нетрезвый столяр. Цвет – бурый, с рыжими подпалинами, будто его макнули в грязь, а потом слегка ополоснули в луже.
– Нет, – твёрдо сказала Инна. – Даже не думай. Я одна живу. Мне себя кормить не на что.
Она развернулась и пошла к курятнику. Пока рассыпала зерно, пока меняла воду, пока выгребала из-под насестов – щенок сидел у калитки и ждал. Не лез, не бежал следом. Просто сидел.
Инна вернулась с пустым ведром, посмотрела на него и вздохнула. Тяжело, как будто на плечи ей положили ещё один мешок – а она и без того несла три.
– Ладно. Пойдём.
Она зашла в дом, вынесла алюминиевую миску – ту самую, из которой когда-то ел кот Барсик, царствие ему небесное, хороший был кот, мышей ловил исправно, пока не ушёл однажды зимой и не вернулся. Покрошила хлеба, плеснула молока.
– На вот. Ешь. Только имей в виду – это разовая акция.
Щенок ел жадно, захлёбываясь, давясь, – видно было, что голодал не день и не два. Хвост при этом крутился, как пропеллер маленького вертолёта.
Забот у Инны хватало. После того как Серёга – муж, теперь уже бывший – уехал в город «на заработки» три года назад и не вернулся (зато прислал через полгода развод по почте, как открытку к Новому году), она тянула хозяйство одна. Дом – старый, ещё бабкин, с просевшей крышей и печкой, которая дымила, если ветер дул с запада. Огород – десять соток. Куры – семь штук, одна из которых несла яйца через день, а остальные шесть, похоже, считали себя декоративными.
Денег не было. То есть были, конечно, но если их разложить на столе – картина получалась грустная, как осенний пейзаж за окном. Пенсия матери, которую та получала в райцентре и половину отдавала: «На, дочка, а то ведь пропадёшь». Подработка – Инна шила на заказ: подшивала брюки, перелицовывала пальто. Платили кто деньгами, кто продуктами, а кто и спасибом – но спасибо, как известно, в кастрюлю не положишь.
Щенок не ушёл – ни через час, ни к обеду. Сидел у крыльца, свернувшись калачиком, и дрожал. Дождь усилился, и маленькое тело тряслось так, что у Инны что-то сжалось внутри – где-то между рёбрами, в том месте, где, говорят, живёт совесть.
Она позвонила Наташке – подруге, единственной, которая осталась в посёлке.
– Натах, тут щенок прибился. Не знаю, что делать.
– Забери себе.
– Ты с ума сошла? Мне себя кормить не на что, а тут ещё собака.
– Ну тогда в приют вези. В Берёзовке есть, «Четыре лапы» называется.
– Тридцать километров. На чём я поеду?
– У Михалыча попроси. Он на рынок завтра собирался.
Инна повесила трубку и снова посмотрела в окно. Щенок поднял голову и – ей-богу, она потом клялась, что не придумывает – посмотрел прямо на неё. Через стекло, через дождь, через все тридцать метров двора. Так, как смотрят дети в детдоме, когда приходят «смотрины» – с надеждой и страхом одновременно.
– Куда мне тебя? Будешь жить в приюте, – сказала Инна, выходя на крыльцо. – Там тебя накормят, может, хозяев найдут. А у меня – сам видишь.
Она махнула рукой в сторону двора – покосившегося забора, поленницы, которая грозила развалиться от любого чиха, крыши сарая, покрытой рубероидом так давно, что он местами стал прозрачным.
Щенок встал, подошёл к ней и ткнулся носом в сапог. Инна отдёрнула ногу.
– Не подлизывайся. Решено.
Она нашла старую коробку, положила на дно тряпку и сунула под крыльцо.
– Вот тебе дом. Временный. До завтра.
Ночью Инна не спала. Ворочалась, вставала, подходила к окну. Дождь лил как из ведра – настоящий ливень, злой, хлёсткий. Она думала о щенке в коробке под крыльцом и ругала себя за то, что думает. Потом встала, накинула куртку, вышла.
Коробка промокла насквозь. Щенок лежал в ней, свернувшись в тугой комок. Когда Инна наклонилась, он поднял голову и лизнул ей руку – один раз, быстро, словно извинялся за беспокойство.
– Ну всё, пошли, горе моё луковое, – сказала Инна и взяла его на руки.
Он был лёгкий, как пустой мешок. И тёплый – вернее, он пытался быть тёплым, но дрожь не давала.
Она положила его у печки на старую телогрейку. Щенок вздохнул – глубоко, всем телом – и закрыл глаза. Будто добрался наконец туда, куда шёл всю свою короткую жизнь.
– Только до завтра, – сказала Инна. – Завтра – в приют.
Михалыч – сосед через три дома, мужик крепкий, молчаливый, из тех, что говорят мало, но всегда по делу – согласился подвезти.
– Садись, Инка. Только чтоб не нагадил мне в машину.
Дорога до Берёзовки была – как жизнь в российской глубинке: местами ничего, местами ужас. «Буханка» прыгала на ухабах, как козёл на выпасе. Инна держалась за ручку над дверью и думала.
Думала о том, что вот живёт одна в бабкином доме, в посёлке, где осталось сорок жилых домов из ста двадцати. Магазин закрыли в прошлом году. Школу – пять лет назад. Что мать звонит каждый день: «Переезжай в город, что ты там одна, как сычиха?» А Инна не переезжает, потому что дом. Бабкин. С яблоней во дворе, которую дед сажал ещё до войны. С запахом старого дерева и сухих трав, которые бабка развешивала на чердаке.
В приюте пахло псиной, дезинфекцией и чем-то ещё – то ли тоской, то ли просто старым линолеумом. Собаки лаяли за дверями вольеров – кто басом, кто хрипло, как старый пьяница в караоке.
Навстречу вышла женщина – полная, в фартуке, с уставшим лицом и добрыми глазами. Из тех, что выглядят на пятьдесят, а на самом деле им сорок, потому что чужая боль старит быстрее, чем годы.
– Здравствуйте. Я – Инна. Щенка привезла.
– Я – Вера Павловна. Давай посмотрим.
Она взяла щенка, ощупала, осмотрела. Щенок не сопротивлялся – висел в её руках и смотрел на Инну.
– Месяца три, кобелёк. Истощён, но серьёзных болезней вроде нет. Обработаем, привьём, подкормим.
– А потом? – спросила Инна, и сама не поняла, зачем спросила.
– Ждать. Может, кто заберёт. Сейчас у нас восемьдесят три собаки. Волонтёров – четверо. Денег... – Вера Павловна махнула рукой. – Ну, ты понимаешь.
Вера Павловна понесла щенка в вольер. Инна смотрела, как они идут по коридору. И тут щенок повернул голову и посмотрел на неё. Через плечо Веры Павловны, через запах псины и дезинфекции – посмотрел так, что у Инны перехватило дыхание.
Это был не собачий взгляд. Это был взгляд существа, которое уже один раз было брошено – и вот теперь бросают снова. Существа, которое не умело злиться, а умело только одно – надеяться. И вот сейчас эта надежда гасла, как свечка на ветру.
– Подождите! – крикнула Инна.
Вера Павловна остановилась.
– Дайте мне минуту.
Она вышла на крыльцо. Михалыч курил у машины.
– Ну что, сдала?
– Михалыч... Ты когда свою Жульку подобрал – тоже думал, что временно?
Михалыч затянулся, выпустил дым и посмотрел на неё из-под кустистых бровей.
– Иннк, я тебе так скажу. Все думают, что временно. А потом – бац, и десять лет прошло, и ты уже не помнишь, как без неё жил.
– А кормить?
– Прокормишь. Собака – не муж, ей много не надо. Каша да кость – вот и весь ресторан.
Инна стояла и смотрела на серое небо. Дождь перестал. Между тучами, как будто кто-то ножницами вырезал, появился кусочек голубого – маленький, с ладонь, но такой яркий, что глазам стало больно.
Она думала о бабке, которая говорила: «Иннка, запомни – кто животину приютил, тому Бог завсегда подсобит». Бабка прожила восемьдесят семь лет, пережила войну, голод, трёх мужей и председателя колхоза, который пытался отобрать у неё корову. Корову не отдала. И Бог, видно, подсобил.
– Вера Павловна! Верните мне щенка.
Та посмотрела на неё долго, внимательно, как врач перед диагнозом.
– Уверена? Собака – не игрушка.
– Уверена.
– Чем кормить будешь?
– Найду.
Вера Павловна помолчала. Потом улыбнулась – и от этой улыбки её лицо вдруг стало моложе лет на десять.
– Забирай. Только вот – я тебе дам на первое время. – Она вернулась с пакетом. – Корм, витамины, средство от блох. На месяц хватит. А через месяц привези его на осмотр.
Инна взяла щенка. Он прижался к ней – всем телом, всеми четырьмя лапами. И лизнул в подбородок – мокро, щекотно.
– Ну хватит, хватит, – сказала Инна и почувствовала, как щиплет глаза. – Развёл тут сырость.
Михалыч увидел её с щенком, хмыкнул и ничего не сказал. Только кинул на сиденье свою телогрейку – чтобы мягче было.
Ехали обратно молча. За окном мелькали берёзы – голые, мокрые, как спички после дождя. Щенок спал у Инны на коленях. Во сне дёргал лапами – бежал куда-то. Может, за бабочкой. А может, просто бежал домой.
– Имя придумала? – спросил Михалыч.
– Кузя. У бабки кот был Кузя. Хороший был кот.
– Нормальное имя. Человеческое.
Они подъехали к дому. Михалыч вытащил из бардачка мятую пятисотку и протянул ей.
– На вот. На корм.
– Михалыч, не надо...
– Бери, кому говорю. Мне Жулька велела передать.
Инна взяла. Потому что гордость – это хорошо, но щенку есть надо сегодня, а не когда гордость позволит.
Она поставила Кузю на землю. Он постоял, покачиваясь на толстых лапах, понюхал воздух – и вдруг побежал. Неуклюже, заплетаясь, падая и поднимаясь, – побежал по двору, как будто хотел обнюхать каждый угол, каждый куст.
Баба Зина выглянула из-за забора:
– Иннка, это что ж за крыса?
– Это не крыса, баб Зин. Это собака. Кузя.
– Да какая ж это собака? Недоразумение на четырёх ногах! Вот помяни моё слово – все сапоги сгрызёт.
– Пусть грызёт. Всё равно дырявые.
Вечером Инна сидела у печки. Сегодня ветер дул с востока, и печка гудела ровно, уютно, как старый самовар. Кузя лежал у её ног на телогрейке, положив морду на лапы, и смотрел на огонь. Хвост изредка стукал по полу – тук... тук... – как маятник часов, которые отмеряют не время, а счастье.
Инна пила чай из старой кружки. Чай был без сахара – кончился вчера. Но даже без сахара казался сладким. Или это не чай был сладким, а вечер.
Она посмотрела на Кузю. Маленький, тощий, нелепый – с ушами-тряпочками и лапами-табуретками. И впервые за три года – с тех пор, как Серёга уехал, с тех пор, как она осталась одна – почувствовала, что дом перестал быть пустым.
– Ну и ладно, – тихо сказала Инна. – Будем жить.
Кузя вздохнул во сне – глубоко, спокойно, как человек, который наконец-то добрался до дома после долгой дороги.
За окном шёл дождь. Ветер качал голые ветки яблони – той самой, что дед сажал до войны. Где-то далеко, в приюте «Четыре лапы», лаяли собаки – восемьдесят три голоса звали в темноту, надеясь, что кто-нибудь услышит.
А здесь, в старом доме посреди Каменки, было тихо. Только потрескивали дрова в печке да изредка – тук... тук... – стучал по полу хвост маленькой дворняги, которой сегодня повезло.
Инна погасила свет и легла. Кузя тут же запрыгнул на кровать и улёгся в ногах – тёплый, сопящий, живой.
– Я же сказала – на полу, – произнесла Инна. Но не стала его сгонять. – Ладно. Только на сегодня.
Она закрыла глаза и улыбнулась в темноте. Впервые за долгое время – просто так. Вернее, причина была. Маленькая, лохматая, с мокрым носом и хвостом-пропеллером. Весила от силы килограмма три – но почему-то вместе с ней дом стал тяжелее. Основательнее. Как будто кто-то положил в фундамент ещё один камень.
Нет, не камень. Что-то гораздо более важное. Надежду.
– Ты что, совсем уже? Мало мне проблем, так ещё ты на мою голову свалился! – Инна стояла посреди двора, уперев руки в бока, и смотрела на мокрый комок шерсти, который жался к ржавой калитке и глядел на неё снизу вверх круглыми, как пуговицы от старого пальто, глазами.
Щенок не скулил. Не тявкал. Просто сидел и смотрел – с таким выражением, будто заранее знал, что его сейчас прогонят, и уже был к этому готов. Только хвост чуть-чуть подрагивал – то ли от холода, то ли от последней, ещё не убитой надежды.
Утро было серое, октябрьское. Над посёлком Каменка висели тучи – низкие, набрякшие, будто кто-то развесил над домами мокрое бельё и забыл снять. С ночи моросил дождь, и земля раскисла до состояния жидкого шоколада – только без всякой сладости.
Инна вышла во двор в шесть утра – покормить кур. Куры у неё были нервные, крикливые, и, если задержать завтрак хоть на полчаса, поднимали такой ор, что соседка баба Зина начинала стучать по забору палкой и кричать: «Иннка, уйми своих кукарекалок!»
Вот она и вышла – в резиновых сапогах на босу ногу, в старой куртке мужниной, которая была ей до колен, с ведром в руке. И нос к носу столкнулась с этим существом.
Щенок был маленький, грязный и мокрый. Непонятной породы – если порода вообще имелась. Уши висели тряпочками, лапы толстые, несуразные, как у табуретки, которую мастерил нетрезвый столяр. Цвет – бурый, с рыжими подпалинами, будто его макнули в грязь, а потом слегка ополоснули в луже.
– Нет, – твёрдо сказала Инна. – Даже не думай. Я одна живу. Мне себя кормить не на что.
Она развернулась и пошла к курятнику. Пока рассыпала зерно, пока меняла воду, пока выгребала из-под насестов – щенок сидел у калитки и ждал. Не лез, не бежал следом. Просто сидел.
Инна вернулась с пустым ведром, посмотрела на него и вздохнула. Тяжело, как будто на плечи ей положили ещё один мешок – а она и без того несла три.
– Ладно. Пойдём.
Она зашла в дом, вынесла алюминиевую миску – ту самую, из которой когда-то ел кот Барсик, царствие ему небесное, хороший был кот, мышей ловил исправно, пока не ушёл однажды зимой и не вернулся. Покрошила хлеба, плеснула молока.
– На вот. Ешь. Только имей в виду – это разовая акция.
Щенок ел жадно, захлёбываясь, давясь, – видно было, что голодал не день и не два. Хвост при этом крутился, как пропеллер маленького вертолёта.
Забот у Инны хватало. После того как Серёга – муж, теперь уже бывший – уехал в город «на заработки» три года назад и не вернулся (зато прислал через полгода развод по почте, как открытку к Новому году), она тянула хозяйство одна. Дом – старый, ещё бабкин, с просевшей крышей и печкой, которая дымила, если ветер дул с запада. Огород – десять соток. Куры – семь штук, одна из которых несла яйца через день, а остальные шесть, похоже, считали себя декоративными.
Денег не было. То есть были, конечно, но если их разложить на столе – картина получалась грустная, как осенний пейзаж за окном. Пенсия матери, которую та получала в райцентре и половину отдавала: «На, дочка, а то ведь пропадёшь». Подработка – Инна шила на заказ: подшивала брюки, перелицовывала пальто. Платили кто деньгами, кто продуктами, а кто и спасибом – но спасибо, как известно, в кастрюлю не положишь.
Щенок не ушёл – ни через час, ни к обеду. Сидел у крыльца, свернувшись калачиком, и дрожал. Дождь усилился, и маленькое тело тряслось так, что у Инны что-то сжалось внутри – где-то между рёбрами, в том месте, где, говорят, живёт совесть.
Она позвонила Наташке – подруге, единственной, которая осталась в посёлке.
– Натах, тут щенок прибился. Не знаю, что делать.
– Забери себе.
– Ты с ума сошла? Мне себя кормить не на что, а тут ещё собака.
– Ну тогда в приют вези. В Берёзовке есть, «Четыре лапы» называется.
– Тридцать километров. На чём я поеду?
– У Михалыча попроси. Он на рынок завтра собирался.
Инна повесила трубку и снова посмотрела в окно. Щенок поднял голову и – ей-богу, она потом клялась, что не придумывает – посмотрел прямо на неё. Через стекло, через дождь, через все тридцать метров двора. Так, как смотрят дети в детдоме, когда приходят «смотрины» – с надеждой и страхом одновременно.
– Куда мне тебя? Будешь жить в приюте, – сказала Инна, выходя на крыльцо. – Там тебя накормят, может, хозяев найдут. А у меня – сам видишь.
Она махнула рукой в сторону двора – покосившегося забора, поленницы, которая грозила развалиться от любого чиха, крыши сарая, покрытой рубероидом так давно, что он местами стал прозрачным.
Щенок встал, подошёл к ней и ткнулся носом в сапог. Инна отдёрнула ногу.
– Не подлизывайся. Решено.
Она нашла старую коробку, положила на дно тряпку и сунула под крыльцо.
– Вот тебе дом. Временный. До завтра.
Ночью Инна не спала. Ворочалась, вставала, подходила к окну. Дождь лил как из ведра – настоящий ливень, злой, хлёсткий. Она думала о щенке в коробке под крыльцом и ругала себя за то, что думает. Потом встала, накинула куртку, вышла.
Коробка промокла насквозь. Щенок лежал в ней, свернувшись в тугой комок. Когда Инна наклонилась, он поднял голову и лизнул ей руку – один раз, быстро, словно извинялся за беспокойство.
– Ну всё, пошли, горе моё луковое, – сказала Инна и взяла его на руки.
Он был лёгкий, как пустой мешок. И тёплый – вернее, он пытался быть тёплым, но дрожь не давала.
Она положила его у печки на старую телогрейку. Щенок вздохнул – глубоко, всем телом – и закрыл глаза. Будто добрался наконец туда, куда шёл всю свою короткую жизнь.
– Только до завтра, – сказала Инна. – Завтра – в приют.
Михалыч – сосед через три дома, мужик крепкий, молчаливый, из тех, что говорят мало, но всегда по делу – согласился подвезти.
– Садись, Инка. Только чтоб не нагадил мне в машину.
Дорога до Берёзовки была – как жизнь в российской глубинке: местами ничего, местами ужас. «Буханка» прыгала на ухабах, как козёл на выпасе. Инна держалась за ручку над дверью и думала.
Думала о том, что вот живёт одна в бабкином доме, в посёлке, где осталось сорок жилых домов из ста двадцати. Магазин закрыли в прошлом году. Школу – пять лет назад. Что мать звонит каждый день: «Переезжай в город, что ты там одна, как сычиха?» А Инна не переезжает, потому что дом. Бабкин. С яблоней во дворе, которую дед сажал ещё до войны. С запахом старого дерева и сухих трав, которые бабка развешивала на чердаке.
В приюте пахло псиной, дезинфекцией и чем-то ещё – то ли тоской, то ли просто старым линолеумом. Собаки лаяли за дверями вольеров – кто басом, кто хрипло, как старый пьяница в караоке.
Навстречу вышла женщина – полная, в фартуке, с уставшим лицом и добрыми глазами. Из тех, что выглядят на пятьдесят, а на самом деле им сорок, потому что чужая боль старит быстрее, чем годы.
– Здравствуйте. Я – Инна. Щенка привезла.
– Я – Вера Павловна. Давай посмотрим.
Она взяла щенка, ощупала, осмотрела. Щенок не сопротивлялся – висел в её руках и смотрел на Инну.
– Месяца три, кобелёк. Истощён, но серьёзных болезней вроде нет. Обработаем, привьём, подкормим.
– А потом? – спросила Инна, и сама не поняла, зачем спросила.
– Ждать. Может, кто заберёт. Сейчас у нас восемьдесят три собаки. Волонтёров – четверо. Денег... – Вера Павловна махнула рукой. – Ну, ты понимаешь.
Вера Павловна понесла щенка в вольер. Инна смотрела, как они идут по коридору. И тут щенок повернул голову и посмотрел на неё. Через плечо Веры Павловны, через запах псины и дезинфекции – посмотрел так, что у Инны перехватило дыхание.
Это был не собачий взгляд. Это был взгляд существа, которое уже один раз было брошено – и вот теперь бросают снова. Существа, которое не умело злиться, а умело только одно – надеяться. И вот сейчас эта надежда гасла, как свечка на ветру.
– Подождите! – крикнула Инна.
Вера Павловна остановилась.
– Дайте мне минуту.
Она вышла на крыльцо. Михалыч курил у машины.
– Ну что, сдала?
– Михалыч... Ты когда свою Жульку подобрал – тоже думал, что временно?
Михалыч затянулся, выпустил дым и посмотрел на неё из-под кустистых бровей.
– Иннк, я тебе так скажу. Все думают, что временно. А потом – бац, и десять лет прошло, и ты уже не помнишь, как без неё жил.
– А кормить?
– Прокормишь. Собака – не муж, ей много не надо. Каша да кость – вот и весь ресторан.
Инна стояла и смотрела на серое небо. Дождь перестал. Между тучами, как будто кто-то ножницами вырезал, появился кусочек голубого – маленький, с ладонь, но такой яркий, что глазам стало больно.
Она думала о бабке, которая говорила: «Иннка, запомни – кто животину приютил, тому Бог завсегда подсобит». Бабка прожила восемьдесят семь лет, пережила войну, голод, трёх мужей и председателя колхоза, который пытался отобрать у неё корову. Корову не отдала. И Бог, видно, подсобил.
– Вера Павловна! Верните мне щенка.
Та посмотрела на неё долго, внимательно, как врач перед диагнозом.
– Уверена? Собака – не игрушка.
– Уверена.
– Чем кормить будешь?
– Найду.
Вера Павловна помолчала. Потом улыбнулась – и от этой улыбки её лицо вдруг стало моложе лет на десять.
– Забирай. Только вот – я тебе дам на первое время. – Она вернулась с пакетом. – Корм, витамины, средство от блох. На месяц хватит. А через месяц привези его на осмотр.
Инна взяла щенка. Он прижался к ней – всем телом, всеми четырьмя лапами. И лизнул в подбородок – мокро, щекотно.
– Ну хватит, хватит, – сказала Инна и почувствовала, как щиплет глаза. – Развёл тут сырость.
Михалыч увидел её с щенком, хмыкнул и ничего не сказал. Только кинул на сиденье свою телогрейку – чтобы мягче было.
Ехали обратно молча. За окном мелькали берёзы – голые, мокрые, как спички после дождя. Щенок спал у Инны на коленях. Во сне дёргал лапами – бежал куда-то. Может, за бабочкой. А может, просто бежал домой.
– Имя придумала? – спросил Михалыч.
– Кузя. У бабки кот был Кузя. Хороший был кот.
– Нормальное имя. Человеческое.
Они подъехали к дому. Михалыч вытащил из бардачка мятую пятисотку и протянул ей.
– На вот. На корм.
– Михалыч, не надо...
– Бери, кому говорю. Мне Жулька велела передать.
Инна взяла. Потому что гордость – это хорошо, но щенку есть надо сегодня, а не когда гордость позволит.
Она поставила Кузю на землю. Он постоял, покачиваясь на толстых лапах, понюхал воздух – и вдруг побежал. Неуклюже, заплетаясь, падая и поднимаясь, – побежал по двору, как будто хотел обнюхать каждый угол, каждый куст.
Баба Зина выглянула из-за забора:
– Иннка, это что ж за крыса?
– Это не крыса, баб Зин. Это собака. Кузя.
– Да какая ж это собака? Недоразумение на четырёх ногах! Вот помяни моё слово – все сапоги сгрызёт.
– Пусть грызёт. Всё равно дырявые.
Вечером Инна сидела у печки. Сегодня ветер дул с востока, и печка гудела ровно, уютно, как старый самовар. Кузя лежал у её ног на телогрейке, положив морду на лапы, и смотрел на огонь. Хвост изредка стукал по полу – тук... тук... – как маятник часов, которые отмеряют не время, а счастье.
Инна пила чай из старой кружки. Чай был без сахара – кончился вчера. Но даже без сахара казался сладким. Или это не чай был сладким, а вечер.
Она посмотрела на Кузю. Маленький, тощий, нелепый – с ушами-тряпочками и лапами-табуретками. И впервые за три года – с тех пор, как Серёга уехал, с тех пор, как она осталась одна – почувствовала, что дом перестал быть пустым.
– Ну и ладно, – тихо сказала Инна. – Будем жить.
Кузя вздохнул во сне – глубоко, спокойно, как человек, который наконец-то добрался до дома после долгой дороги.
За окном шёл дождь. Ветер качал голые ветки яблони – той самой, что дед сажал до войны. Где-то далеко, в приюте «Четыре лапы», лаяли собаки – восемьдесят три голоса звали в темноту, надеясь, что кто-нибудь услышит.
А здесь, в старом доме посреди Каменки, было тихо. Только потрескивали дрова в печке да изредка – тук... тук... – стучал по полу хвост маленькой дворняги, которой сегодня повезло.
Инна погасила свет и легла. Кузя тут же запрыгнул на кровать и улёгся в ногах – тёплый, сопящий, живой.
– Я же сказала – на полу, – произнесла Инна. Но не стала его сгонять. – Ладно. Только на сегодня.
Она закрыла глаза и улыбнулась в темноте. Впервые за долгое время – просто так. Вернее, причина была. Маленькая, лохматая, с мокрым носом и хвостом-пропеллером. Весила от силы килограмма три – но почему-то вместе с ней дом стал тяжелее. Основательнее. Как будто кто-то положил в фундамент ещё один камень.
Нет, не камень. Что-то гораздо более важное. Надежду.
Источник: prikolisti.mirtesen.ru
Комментарии (0)
{related-news}
[/related-news]