Луна
Animals
— Луна никогда не приближается к пациентам, которые уже не выйдут из больницы. Она ластится только к тем, кто непременно выздоровеет.
Столько лет уж мы с ней тут трудимся – ни разу не ошибалась. Такая умница...
Мише только-только исполнилось шесть, но он уже знал много взрослых слов: «химиотерапия», «опухоль», «побочный эффект».
Нефробластому выявили вовремя и немедленно приступили к лечению. Вот уже месяц, как Миша лежал в больнице и готовился к операции.
В душной палате всегда пахло лекарствами и хлоркой. Безликие белые стены и потолок, так не похожие на красно-синие обои с Человеком-пауком в Мишиной комнате, делали тоску по дому почти невыносимой.
— Всё будет хорошо, родной, не грусти, — говорила навещавшая по вечерам мама, ласково гладя по голове, и накопленные за день слёзы сами собой выплёскивались неудержимым потоком.
Молодые медсёстры Аля и Таня, дежурившие по очереди, смотрели в эти моменты так жалостливо, что Миша всё прочнее убеждался: «хорошо» уже ничего не будет...
Да и его собственное состояние говорило о том же: слабость, усталость и тошнота стали постоянными спутниками. Красные точки от внутривенных катетеров превратились в синяки на тонких белых ручках.
Даже любимые гонки, в которые раньше никак не удавалось наиграться, больше не радовали, хотя времени на них стало хоть отбавляй: лимиты на пользование смартфоном родители сняли.
Миша, наверное, уже совсем бы пал духом, если бы не сосед по палате – никогда не унывающий Вадик.
Вадик был на год младше, но в его голове будто бил неиссякаемый родник самых разных выдумок.
То они, как в мультфильме, наряжались в белые простыни и пугали нянечку «привидением». То играли по сети на соки и конфеты с мальчиками из соседней палаты. То часами просиживали над раскрасками, мечтая, как выйдут из больницы и накупят себе целую гору запрещённых здесь чипсов, продавая готовые рисунки.
А ещё каждый день после полдника всех детей выводили погулять в сопровождении двух нянечек. Кто-то играл в мяч, кто-то и здесь не отрывался от телефона, кто-то успевал подраться. Но только не Миша и Вадик...
Едва втянув полной грудью летний запах влажной земли, мальчики отправлялись на поиски Луны. Так звали местную кошку, прибившуюся когда-то в больничном саду.
Она действительно чем-то напоминала земной спутник – белая, с длинным подрагивающим хвостом и жёлтыми глазами, когда она сворачивалась в клубок на скамейке, то походила на круглую Луну, у которой почему-то отросли уши.
— Сегодня два куска курицы тебе из супа выловил, держи, — заговорщическим шёпотом сказал Вадик и положил перед Луной свою добычу.
Миша скромно присовокупил сосиску и погладил приступившую к трапезе кошку по голове.
В последние дни у него совершенно пропал аппетит, и достававшиеся Луне порции становились всё больше.
— У меня послезавтра операция, — важно сообщил Луне Вадик и тоже погладил её. — Врачи говорят, потом несколько дней в палате надо лежать, так что кормить тебя Мишка будет.
Кошка как раз дожевала курицу и примеривалась к сосиске, обдумывая, с какой стороны к ней подступиться.
Покончив с обедом, Луна запрыгнула на скамейку и начала вылизываться.
— Как думаешь, почему руки моют до еды, а лапы – после? — спросил друга Миша, старательно обвязывая ниткой фантик от конфеты, намереваясь поиграть с кошкой.
— Потому что мы руками хлеб держим, а она сосиску сразу в зубы берёт, — уверенно заявил Вадик и добавил: — Я когда из больницы выйду, тоже себе кошку заведу. Мне мама обещала, что разрешит самому котёнка выбрать!
— Здорово! — одобрил Миша и вздохнул.
В отличие от соседа по палате, он не был так уж уверен, что они непременно выпишутся...
Через два дня Вадика утром, ещё до завтрака, увели готовить к операции. Миша с тревогой ожидал его возвращения, но вместо этого пришла санитарка и сняла постельное бельё.
Когда перед обедом русоволосая улыбчивая Аля зашла проверить самочувствие маленького пациента, Миша решился спросить, когда же вернётся Вадик.
— Его после операции перевели в радиологический корпус, — терпеливо объяснила медсестра. — Будут готовить к лучевой терапии.
— Значит, я теперь один буду? — уточнил Миша, который мало что понял из ответа Али.
— Пока да, — кивнула она. — Но ведь у тебя последний курс винкристина остался, потом операция. Я передам в радиологию, чтобы тебя по возможности подселили к Тарасову.
Юный пациент насупился и замолчал. Упоминание о приближающейся операции напугало его, так что за обедом и без того слабый аппетит окончательно пропал.
Гулял сегодня Миша один. Погода будто вторила его глухой тревоге: небо затянули тяжёлые тучи, вдалеке угрожающе ворчал гром.
— А где твой мелкий приятель? — вдруг раздался за спиной неприятный, грубоватый голос.
Миша обернулся и увидел светловолосого и голубоглазого Пашу из соседней палаты.
Паша был детдомовский и считал себя гораздо умнее прочих детей. Неизбалованный родительской лаской, озлобленный, в неполные одиннадцать лет не имевший собственного телефона, он частенько затевал драки и не раз попадался на попытках своровать чужие фрукты и сладости.
— Его сегодня утром увезли на операцию, — робко ответил Миша. — А больше я его не видел.
— Зарезали, значит, — деловито покивал Паша. — Ну ниче, бывает...
— Нет, — активно замотал головой собеседник. — Он теперь в другом месте лежит. Так медсестра сказала.
— Ага, морг называется, — ядовито ухмыльнулся детдомовец правой стороной рта. — А медсестра тебе соврала, чтобы ты с испуга истерику не закатил и не сбежал. Взрослые всегда врут. Умер твой Вадик, так и знай.
— Неправда! Это неправда! — в исступлении закричал Миша.
Он почувствовал, как засвербело в носу и, поспешно развернувшись, кинулся прочь, всхлипывая и размазывая по щекам горячие слёзы.
Скукожившись на скамейке за углом больничного корпуса, где они с Вадиком обычно кормили жившую здесь при подсобном помещении Луну, Миша горько рыдал.
Вдруг возле мальчика возникла белая кошка – так луч света пробивается сквозь чёрные тучи на ночном небе.
Луна потёрлась о ноги и, не получив в ответ привычной ласки, запрыгнула на скамейку. Миша всхлипнул и протянул к кошке руку, будто видя в ней последнюю надежду, спасительный буй в закручивающем его свирепом океанском потоке.
— Вадик умер, — дрожащим голосом проговорил Миша и снова заплакал.
Луна замурчала и боднула его, выпрашивая угощение. Мальчик протянул кошке нетронутую котлету и, пока белая красавица ела, поведал ей о своих недетских горестях:
— У меня операция скоро, а мне так плохо. Есть совсем не хочется, даже пюре. Живот болит, и тошнит постоянно. И руки тоже болят от бесконечных уколов – вот, посмотри.
Как же я смогу выздороветь, если Вадик – и тот не смог? А ведь он вон какой был... Весёлый. И не скажешь, что болеет. Никогда не плакал.
А теперь его нет, так Пашка сказал. И меня скоро не станет. Представляешь, вот придёшь ты – а котлеты нет. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Потому что некому будет её принести...
Так они сидели вдвоём на скамейке: белая кошка и бледный мальчишка.
Миша ещё долго разговаривал с Луной, чувствуя, как от её спокойного мурлыканья становится чуточку легче.
Слёзы постепенно иссякли, как и поток жалоб. Остались только пыльная шерсть под детской ладошкой и готовность бороться до конца.
— Луна, опять попрошайничаешь? — с наигранной строгостью спросил местный дворник, выходя из подсобки.
Всё это время он просидел внутри и слышал каждое Мишино слово.
— Она нет, я сам ей котлету принёс, — тут же вступился юный пациент, опуская заплаканное лицо и не прекращая гладить довольную кошку.
— Тебя как звать-то? — поинтересовался работник.
— Миша.
— А меня Степан Игнатьич. Что ж, Миша, скоро ты, как видно, на поправку пойдёшь, — покивал старик, начиная работать метлой и как бы не особенно интересуясь разговором.
— Откуда вы знаете? — округлил глаза собеседник и неосознанно сполз со скамейки, потянувшись к дворнику.
— А я не знаю. Она вот знает, — кивнул на умывавшуюся кошку Степан Игнатьич. — Луна никогда не приближается к пациентам, которые уже не выйдут из больницы.
Она ластится только к тем, кто непременно выздоровеет. Столько лет уж мы с ней тут трудимся – ни разу не ошибалась. Такая умница.
— А как же Вадик? — недоверчиво спросил Миша.
— Вадик – это друг твой? А ты почём знаешь, что он не поправится? Тебе что медсестра сказала?
— Сказала, что он в другом месте теперь лежит.
— Ну, так вон там оно – это другое место, — дворник махнул рукой в сторону жёлтого трёхэтажного корпуса, ютившегося у самого забора, окружавшего территорию больницы.
Миша задумчиво уставился в ту сторону. Потом вернулся к Луне и снова начал её гладить – теперь уже с благодарностью.
Он подумал, что, действительно, двое взрослых и одна кошка явно заслуживали большего доверия, чем злой Пашка, которому всегда за радость кому-нибудь насолить.
*****
Когда после операции Миша открыл глаза, то не узнал свою палату. Стены выкрашены в бледно-зелёный цвет, на тумбочке напротив стоит старенький телевизор, да и вид из окна совсем не тот. А на соседней койке...
— Вадик!.. — радостно прошептал Миша, попытался подняться и со стоном упал.
Живот нещадно болел, слабость даже руку оторвать от постели не позволяла, но счастливая улыбка уже расползлась на пол-лица.
— Мишка! — закричал сосед и бодро соскочил с постели. — Ура, наконец-то! Медсестра сказала тебя не будить. Я лежал тихонечко и ждал, когда проснёшься. Сам даже уснул, вот как!
Вадик остался совершенно лысым, но Мише это было безразлично. Он так радовался встрече с другом, как не радовался, наверное, ещё никогда в своей короткой и сложной жизни. Говорить не было сил, поэтому Миша просто лежал и улыбался, глядя на Вадика.
А тот болтал без умолку: рассказывал, чем занимался эти десять дней, как болел живот после операции, как с каждым днём он чувствует себя всё лучше и скоро снова сможет гулять и кормить Луну.
Когда вечером к Мише пустили родителей, он поведал им о белой кошке, которая предсказала его выздоровление, и попросил непременно кормить её вместо него, пока сам он выйти не может.
Когда время посещения истекло, успевшая всплакнуть от радости мама потащила папу в больничный сад, где нашла в подсобном помещении Степана Игнатьевича.
Она пересказала слова сына и взволнованно спросила, правда ли Луна предрекает скорое исцеление.
— Да как вам сказать, — замялся дворник, беря кошку на руки и поглаживая по белой голове. — Собственно, ваш сын ведь идёт на поправку, и это хорошо.
А помогла ему вера, мастерство врачей, ваша забота или помощь Всевышнего – не всё ли равно? Главное, чтобы мальчик жил и рос здоровым, разве не так?
— Так, — вступил в разговор более разумный и прагматичный папа и протянул старику пятитысячную купюру. — Купите вашей Луне самый вкусный корм.
— Непременно, — усмехнулся Степан Игнатьич и сунул банкноту в карман. — Она больше всех этого заслуживает.
Дворник попрощался с родителями Миши и опустил кошку на землю. Потом переоделся и, погладив на прощание шерстяную подругу, отправился в зоомагазин за самым вкусным кормом.
Автор ЛЕЯ Р.
— Луна никогда не приближается к пациентам, которые уже не выйдут из больницы. Она ластится только к тем, кто непременно выздоровеет.
Столько лет уж мы с ней тут трудимся – ни разу не ошибалась. Такая умница...
Мише только-только исполнилось шесть, но он уже знал много взрослых слов: «химиотерапия», «опухоль», «побочный эффект».
Нефробластому выявили вовремя и немедленно приступили к лечению. Вот уже месяц, как Миша лежал в больнице и готовился к операции.
В душной палате всегда пахло лекарствами и хлоркой. Безликие белые стены и потолок, так не похожие на красно-синие обои с Человеком-пауком в Мишиной комнате, делали тоску по дому почти невыносимой.
— Всё будет хорошо, родной, не грусти, — говорила навещавшая по вечерам мама, ласково гладя по голове, и накопленные за день слёзы сами собой выплёскивались неудержимым потоком.
Молодые медсёстры Аля и Таня, дежурившие по очереди, смотрели в эти моменты так жалостливо, что Миша всё прочнее убеждался: «хорошо» уже ничего не будет...
Да и его собственное состояние говорило о том же: слабость, усталость и тошнота стали постоянными спутниками. Красные точки от внутривенных катетеров превратились в синяки на тонких белых ручках.
Даже любимые гонки, в которые раньше никак не удавалось наиграться, больше не радовали, хотя времени на них стало хоть отбавляй: лимиты на пользование смартфоном родители сняли.
Миша, наверное, уже совсем бы пал духом, если бы не сосед по палате – никогда не унывающий Вадик.
Вадик был на год младше, но в его голове будто бил неиссякаемый родник самых разных выдумок.
То они, как в мультфильме, наряжались в белые простыни и пугали нянечку «привидением». То играли по сети на соки и конфеты с мальчиками из соседней палаты. То часами просиживали над раскрасками, мечтая, как выйдут из больницы и накупят себе целую гору запрещённых здесь чипсов, продавая готовые рисунки.
А ещё каждый день после полдника всех детей выводили погулять в сопровождении двух нянечек. Кто-то играл в мяч, кто-то и здесь не отрывался от телефона, кто-то успевал подраться. Но только не Миша и Вадик...
Едва втянув полной грудью летний запах влажной земли, мальчики отправлялись на поиски Луны. Так звали местную кошку, прибившуюся когда-то в больничном саду.
Она действительно чем-то напоминала земной спутник – белая, с длинным подрагивающим хвостом и жёлтыми глазами, когда она сворачивалась в клубок на скамейке, то походила на круглую Луну, у которой почему-то отросли уши.
— Сегодня два куска курицы тебе из супа выловил, держи, — заговорщическим шёпотом сказал Вадик и положил перед Луной свою добычу.
Миша скромно присовокупил сосиску и погладил приступившую к трапезе кошку по голове.
В последние дни у него совершенно пропал аппетит, и достававшиеся Луне порции становились всё больше.
— У меня послезавтра операция, — важно сообщил Луне Вадик и тоже погладил её. — Врачи говорят, потом несколько дней в палате надо лежать, так что кормить тебя Мишка будет.
Кошка как раз дожевала курицу и примеривалась к сосиске, обдумывая, с какой стороны к ней подступиться.
Покончив с обедом, Луна запрыгнула на скамейку и начала вылизываться.
— Как думаешь, почему руки моют до еды, а лапы – после? — спросил друга Миша, старательно обвязывая ниткой фантик от конфеты, намереваясь поиграть с кошкой.
— Потому что мы руками хлеб держим, а она сосиску сразу в зубы берёт, — уверенно заявил Вадик и добавил: — Я когда из больницы выйду, тоже себе кошку заведу. Мне мама обещала, что разрешит самому котёнка выбрать!
— Здорово! — одобрил Миша и вздохнул.
В отличие от соседа по палате, он не был так уж уверен, что они непременно выпишутся...
Через два дня Вадика утром, ещё до завтрака, увели готовить к операции. Миша с тревогой ожидал его возвращения, но вместо этого пришла санитарка и сняла постельное бельё.
Когда перед обедом русоволосая улыбчивая Аля зашла проверить самочувствие маленького пациента, Миша решился спросить, когда же вернётся Вадик.
— Его после операции перевели в радиологический корпус, — терпеливо объяснила медсестра. — Будут готовить к лучевой терапии.
— Значит, я теперь один буду? — уточнил Миша, который мало что понял из ответа Али.
— Пока да, — кивнула она. — Но ведь у тебя последний курс винкристина остался, потом операция. Я передам в радиологию, чтобы тебя по возможности подселили к Тарасову.
Юный пациент насупился и замолчал. Упоминание о приближающейся операции напугало его, так что за обедом и без того слабый аппетит окончательно пропал.
Гулял сегодня Миша один. Погода будто вторила его глухой тревоге: небо затянули тяжёлые тучи, вдалеке угрожающе ворчал гром.
— А где твой мелкий приятель? — вдруг раздался за спиной неприятный, грубоватый голос.
Миша обернулся и увидел светловолосого и голубоглазого Пашу из соседней палаты.
Паша был детдомовский и считал себя гораздо умнее прочих детей. Неизбалованный родительской лаской, озлобленный, в неполные одиннадцать лет не имевший собственного телефона, он частенько затевал драки и не раз попадался на попытках своровать чужие фрукты и сладости.
— Его сегодня утром увезли на операцию, — робко ответил Миша. — А больше я его не видел.
— Зарезали, значит, — деловито покивал Паша. — Ну ниче, бывает...
— Нет, — активно замотал головой собеседник. — Он теперь в другом месте лежит. Так медсестра сказала.
— Ага, морг называется, — ядовито ухмыльнулся детдомовец правой стороной рта. — А медсестра тебе соврала, чтобы ты с испуга истерику не закатил и не сбежал. Взрослые всегда врут. Умер твой Вадик, так и знай.
— Неправда! Это неправда! — в исступлении закричал Миша.
Он почувствовал, как засвербело в носу и, поспешно развернувшись, кинулся прочь, всхлипывая и размазывая по щекам горячие слёзы.
Скукожившись на скамейке за углом больничного корпуса, где они с Вадиком обычно кормили жившую здесь при подсобном помещении Луну, Миша горько рыдал.
Вдруг возле мальчика возникла белая кошка – так луч света пробивается сквозь чёрные тучи на ночном небе.
Луна потёрлась о ноги и, не получив в ответ привычной ласки, запрыгнула на скамейку. Миша всхлипнул и протянул к кошке руку, будто видя в ней последнюю надежду, спасительный буй в закручивающем его свирепом океанском потоке.
— Вадик умер, — дрожащим голосом проговорил Миша и снова заплакал.
Луна замурчала и боднула его, выпрашивая угощение. Мальчик протянул кошке нетронутую котлету и, пока белая красавица ела, поведал ей о своих недетских горестях:
— У меня операция скоро, а мне так плохо. Есть совсем не хочется, даже пюре. Живот болит, и тошнит постоянно. И руки тоже болят от бесконечных уколов – вот, посмотри.
Как же я смогу выздороветь, если Вадик – и тот не смог? А ведь он вон какой был... Весёлый. И не скажешь, что болеет. Никогда не плакал.
А теперь его нет, так Пашка сказал. И меня скоро не станет. Представляешь, вот придёшь ты – а котлеты нет. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Потому что некому будет её принести...
Так они сидели вдвоём на скамейке: белая кошка и бледный мальчишка.
Миша ещё долго разговаривал с Луной, чувствуя, как от её спокойного мурлыканья становится чуточку легче.
Слёзы постепенно иссякли, как и поток жалоб. Остались только пыльная шерсть под детской ладошкой и готовность бороться до конца.
— Луна, опять попрошайничаешь? — с наигранной строгостью спросил местный дворник, выходя из подсобки.
Всё это время он просидел внутри и слышал каждое Мишино слово.
— Она нет, я сам ей котлету принёс, — тут же вступился юный пациент, опуская заплаканное лицо и не прекращая гладить довольную кошку.
— Тебя как звать-то? — поинтересовался работник.
— Миша.
— А меня Степан Игнатьич. Что ж, Миша, скоро ты, как видно, на поправку пойдёшь, — покивал старик, начиная работать метлой и как бы не особенно интересуясь разговором.
— Откуда вы знаете? — округлил глаза собеседник и неосознанно сполз со скамейки, потянувшись к дворнику.
— А я не знаю. Она вот знает, — кивнул на умывавшуюся кошку Степан Игнатьич. — Луна никогда не приближается к пациентам, которые уже не выйдут из больницы.
Она ластится только к тем, кто непременно выздоровеет. Столько лет уж мы с ней тут трудимся – ни разу не ошибалась. Такая умница.
— А как же Вадик? — недоверчиво спросил Миша.
— Вадик – это друг твой? А ты почём знаешь, что он не поправится? Тебе что медсестра сказала?
— Сказала, что он в другом месте теперь лежит.
— Ну, так вон там оно – это другое место, — дворник махнул рукой в сторону жёлтого трёхэтажного корпуса, ютившегося у самого забора, окружавшего территорию больницы.
Миша задумчиво уставился в ту сторону. Потом вернулся к Луне и снова начал её гладить – теперь уже с благодарностью.
Он подумал, что, действительно, двое взрослых и одна кошка явно заслуживали большего доверия, чем злой Пашка, которому всегда за радость кому-нибудь насолить.
*****
Когда после операции Миша открыл глаза, то не узнал свою палату. Стены выкрашены в бледно-зелёный цвет, на тумбочке напротив стоит старенький телевизор, да и вид из окна совсем не тот. А на соседней койке...
— Вадик!.. — радостно прошептал Миша, попытался подняться и со стоном упал.
Живот нещадно болел, слабость даже руку оторвать от постели не позволяла, но счастливая улыбка уже расползлась на пол-лица.
— Мишка! — закричал сосед и бодро соскочил с постели. — Ура, наконец-то! Медсестра сказала тебя не будить. Я лежал тихонечко и ждал, когда проснёшься. Сам даже уснул, вот как!
Вадик остался совершенно лысым, но Мише это было безразлично. Он так радовался встрече с другом, как не радовался, наверное, ещё никогда в своей короткой и сложной жизни. Говорить не было сил, поэтому Миша просто лежал и улыбался, глядя на Вадика.
А тот болтал без умолку: рассказывал, чем занимался эти десять дней, как болел живот после операции, как с каждым днём он чувствует себя всё лучше и скоро снова сможет гулять и кормить Луну.
Когда вечером к Мише пустили родителей, он поведал им о белой кошке, которая предсказала его выздоровление, и попросил непременно кормить её вместо него, пока сам он выйти не может.
Когда время посещения истекло, успевшая всплакнуть от радости мама потащила папу в больничный сад, где нашла в подсобном помещении Степана Игнатьевича.
Она пересказала слова сына и взволнованно спросила, правда ли Луна предрекает скорое исцеление.
— Да как вам сказать, — замялся дворник, беря кошку на руки и поглаживая по белой голове. — Собственно, ваш сын ведь идёт на поправку, и это хорошо.
А помогла ему вера, мастерство врачей, ваша забота или помощь Всевышнего – не всё ли равно? Главное, чтобы мальчик жил и рос здоровым, разве не так?
— Так, — вступил в разговор более разумный и прагматичный папа и протянул старику пятитысячную купюру. — Купите вашей Луне самый вкусный корм.
— Непременно, — усмехнулся Степан Игнатьич и сунул банкноту в карман. — Она больше всех этого заслуживает.
Дворник попрощался с родителями Миши и опустил кошку на землю. Потом переоделся и, погладив на прощание шерстяную подругу, отправился в зоомагазин за самым вкусным кормом.
Автор ЛЕЯ Р.
Источник: rzhaka.mirtesen.ru
Комментарии (0)
{related-news}
[/related-news]