Бегство
Леонид Леонов не был советским человеком, ибо прекрасно понимал всё происходящее. Советский человек погружён в советскую цивилизацию, как рыба в воду, и потому неспособен судить о ней. Леонов же смотрел со стороны. Ну да, он был небожитель, элитарный писатель, которого приглашают на банкеты во Дворец Съездов, осыпают наградами... Хотя вряд ли он забыл, что от ареста его спасло только нападение Адольфа Гитлера на Иосифа Сталина – после жестокой проработки в 1940 году естественным следствием должен был стать арест в году 1941.
«Советские» книги Леонида Леонова, такие, как «Скутаревский», «Дорога на Океан» и более поздний «Русский лес» являются советскими именно в кавычках. Леонов препарирует психику советского человека с отстранённым интересом энтомолога. Впрочем, даже «Нравы насекомых» Фабра читаются, как более эмоциональный текст, чем повести и романы Леонова.
Это интересно, потому что такова была позиция Леонова с самого начала – вероятно, это установилось уже во время гражданской войны, когда он, повоевав и на стороне белых и на стороне красных, работал в красноармейской газете и волей-неволей имел более обширное поле наблюдения, чем обычный солдат или обыватель. Не менее интересно, что Михаил Булгаков, в неоконченном романе «Тайному другу» злобно расправлявшийся со всеми, кому завидовал, не преминул плюнуть в сторону Леонова. Завидовал, значит...
Виктор Шкловский, между прочим, тоже пнул Леонова, хотя его оскорбление выглядит намного изящней и умнее, и на него Леонов вполне мог обидеться: «Он хорошо и долго имитировал Достоевского, так хорошо, что это вызывало сомнения в его даровитости». Ну да, ехидный Шкловский, как всегда, передёргивает, так как Леонов не только виртуозно имитировал Достоевского в гениальном романе «Вор» (полностью вывернув фабулу «Идиота»), но и отдал дань уважения модернистам ХХ века, стилизовав Алексея Ремизова и Федора Сологуба. А это уже требует «даровитости» в квадрате – говорить чужими голосами, высказывая свои собственные мысли, не пародируя других авторов. Кто мог делать что-то подобное? Ну, разве что Евгений Замятин.
По поводу «Русского леса» я, если не ошибаюсь, высказывался, но повторю ещё раз: С точки зрения современного (да и не только современного) читателя тяжеленный кирпич «Русского леса» — великолепное снотворное, большая, подробная, величественная «книга ни о чём». В сущности, в этом романе ничего не происходит, он невероятно, неправдоподобно скучен, несмотря на вроде бы динамичный, почти авантюрный, сюжет научной карьеры главного героя и несмотря на массу увлекательных научных сведений, вставленных в текст. «Русский лес» — квинтэссенция тенденций сталинской литературы 50-х годов, монументальной неподвижности, доведённой до немыслимого совершенства, до абсолютной бессодержательности. «Русский лес» — эталон социалистического реализма послевоенного сталинизма. И, как литературный памятник, «Русский лес» бесценен. Это идеальная стилизация, безупречный постмодернистский роман. С отношением Леонова к его собственному времени всегда было очень непросто. И эта «непростота» прекрасно выражена в романе. Сам Сталин, как личность, Леонову, в общем, нравился, был симпатичен, но сталинизм, как идеологию и социальную систему, Леонов ненавидел и презирал, одновременно пребывая в уверенности, что это наиболее адекватная структура тогдашнего русского общества. Всё это отразилось в «Русском лесе» именно в форме странного, иногда паталогического, поведения героев, их реакций, малопонятных с точки зрения современного человека. Ментальный мир советских людей 40-50-х годов ХХ века воспроизведён Леоновым с научной тщательностью, особенную точность этму описанию придаёт то, обстоятельство, что сам Леонов, гениальный писатель, повторюсь, оставался сторонним наблюдателем своей эпохи, избегая вмешательства в происходящее.
То есть, Леонов был мастером уклончивости, при том, что всё всегда изображал предельно ясно (важно то, что он «изображал», а не «оценивал»), однако «Бегство мистера Мак-Кинли» выделяется на этом фоне тем, что в этом киносценарии уклончивости нет. Оценки происходящему расставлены с дидактической наглядностью.
Сценарий писался в самом начале 60-х, когда СССР политически, экономически и социально был на подъёме. Темпы развития западной и советстской (параллельно существовавших) цивилизаций был головокружительный, и Леонову совершенно справедливо казалось, что подобные «американские горки» опасны, что неплохо бы чуть-чуть притормозить развитие, закинув часть современности в будущее. Мотив приближающейся всепланетной атомной катастрофы был более чем актуальным — это показал разразившийся через год после публикации сценария Карибский кризис. В общем, Леонов ударил по максимальному количеству болевых точек своего времени.
Разумеется, тогда, в начале 60-х, такой фильм никто из советских (да и западных) режиссёров не решился бы ставить. Леонид Леонов сильно опередил своё время – для 1960 года были возможны только такие симпатичные трогательные фильмы, как «На последнем берегу» Крамера, для сарказмов «Доктора Стрейнджлава» было рановато. Однако предложенный Леоновым визуал прекрасно укладывался в стилистику Джозефа Лоузи, Жюля Дассена или, скажем, Дэвида Лина. Не знаю, был ли Леонов знатоком кино или самостоятельно смог сформулировать повествовательные тактики тогдашнего западного кино, балансировавшего на грани галлюцинаций, но «Бегство митера Мак-Кинли» очень хочется представить в фильмографии Лоузи, между «Свиданием вслепую» и «Криминалом».
Но в 1975 году, когда за постановку взялся Михаил Швейцер, такой фильм уже был не нужен. И самая главная фраза, которую произносил в сценарии измученный мистер Мак-Кинли «Я больше не могу видеть убитых детей» в фильме произнесена не была. Это плохой фильм, полностью изувечивший сценарий. Бывший солдат Мак-Кинли, сентиментальный и жестокий одновременно, страдающий приступами паранойи, превратился в мямлю с наклонностями гомосексуального педофила и фетишиста. Если сценарий начнался очень кинематографично, несколькими кадрами показывая милитаристскую истерию и военные преступления первой половины ХХ века, сломавшие психику Мак-Кинли, то фильм открывался длинной и невнятной до бессмысленности цитатой не то из «Последний человек на Земле», не то из «Омега-Мэн». И это различие – принципиально. Говорить о военных преступлениях в 1975 году Швейцер не решился, поэтому причины, по которым Мак-Кинли бежит из своей реальности, попросту непонятны. В самом деле, в середине семидесятых уже никто не боялся атомных войн, в глазах и советских и антисоветских человеков это было такой фантастикой, что Иосиф Бродский, позже увенчанный Нобелевской Премией, возмущался трусостью американцев, не решившихся сбросить атомную бомбу на Вьетнам.
Да и сама форма повествования в фильме Швейцера выглядит предельно эклектичной. Такое впечатление, что Швейцер планировал сделать нечто вроде лихого киноколлажа «Маяковский смеётся» Сергея Юткевича, но, уже начав, почему-то испугался и принялся снимать «реалистическое кино про западную жизнь», то есть, чистую вампуку. Самое смешное, что у советских режиссёров было достаточно умений, чтобы снимать западную жизнь без развесистой клюквы – в намного более дешёвом «Дорогом мальчике» Стефановича или, к примеру, в «Аварии» Жалакявичуса, «капиталистический Запад» выглядит убедительно и глаз не режет. Итак, что же можно увидеть в фильме Швейцера? Условный Запад, условные мотивации, условный сюжет, размазанный на две серии с массой пауз, прогулок по улицам, открываний и закрываний дверей.
Другими словами, почти всё, что было ценного в сценарии Леонова, было выброшено, как неактуальное, и на выходе зритель получил что-то максимально бесформенное про загнивающий Запад, с Высоцким на подпевках.
И, тем не менее, есть в этом плохом фильме несколько минут, ради которых его стоит смотреть — монолог о чистой душе, произносимый Сэмюэлем Боулдером, которого потрясающе сыграл умирающий от старости Борис Бабочкин. Это — великолепно. Это – от Леонида Леонова.
«Советские» книги Леонида Леонова, такие, как «Скутаревский», «Дорога на Океан» и более поздний «Русский лес» являются советскими именно в кавычках. Леонов препарирует психику советского человека с отстранённым интересом энтомолога. Впрочем, даже «Нравы насекомых» Фабра читаются, как более эмоциональный текст, чем повести и романы Леонова.
Это интересно, потому что такова была позиция Леонова с самого начала – вероятно, это установилось уже во время гражданской войны, когда он, повоевав и на стороне белых и на стороне красных, работал в красноармейской газете и волей-неволей имел более обширное поле наблюдения, чем обычный солдат или обыватель. Не менее интересно, что Михаил Булгаков, в неоконченном романе «Тайному другу» злобно расправлявшийся со всеми, кому завидовал, не преминул плюнуть в сторону Леонова. Завидовал, значит...
Виктор Шкловский, между прочим, тоже пнул Леонова, хотя его оскорбление выглядит намного изящней и умнее, и на него Леонов вполне мог обидеться: «Он хорошо и долго имитировал Достоевского, так хорошо, что это вызывало сомнения в его даровитости». Ну да, ехидный Шкловский, как всегда, передёргивает, так как Леонов не только виртуозно имитировал Достоевского в гениальном романе «Вор» (полностью вывернув фабулу «Идиота»), но и отдал дань уважения модернистам ХХ века, стилизовав Алексея Ремизова и Федора Сологуба. А это уже требует «даровитости» в квадрате – говорить чужими голосами, высказывая свои собственные мысли, не пародируя других авторов. Кто мог делать что-то подобное? Ну, разве что Евгений Замятин.
По поводу «Русского леса» я, если не ошибаюсь, высказывался, но повторю ещё раз: С точки зрения современного (да и не только современного) читателя тяжеленный кирпич «Русского леса» — великолепное снотворное, большая, подробная, величественная «книга ни о чём». В сущности, в этом романе ничего не происходит, он невероятно, неправдоподобно скучен, несмотря на вроде бы динамичный, почти авантюрный, сюжет научной карьеры главного героя и несмотря на массу увлекательных научных сведений, вставленных в текст. «Русский лес» — квинтэссенция тенденций сталинской литературы 50-х годов, монументальной неподвижности, доведённой до немыслимого совершенства, до абсолютной бессодержательности. «Русский лес» — эталон социалистического реализма послевоенного сталинизма. И, как литературный памятник, «Русский лес» бесценен. Это идеальная стилизация, безупречный постмодернистский роман. С отношением Леонова к его собственному времени всегда было очень непросто. И эта «непростота» прекрасно выражена в романе. Сам Сталин, как личность, Леонову, в общем, нравился, был симпатичен, но сталинизм, как идеологию и социальную систему, Леонов ненавидел и презирал, одновременно пребывая в уверенности, что это наиболее адекватная структура тогдашнего русского общества. Всё это отразилось в «Русском лесе» именно в форме странного, иногда паталогического, поведения героев, их реакций, малопонятных с точки зрения современного человека. Ментальный мир советских людей 40-50-х годов ХХ века воспроизведён Леоновым с научной тщательностью, особенную точность этму описанию придаёт то, обстоятельство, что сам Леонов, гениальный писатель, повторюсь, оставался сторонним наблюдателем своей эпохи, избегая вмешательства в происходящее.
То есть, Леонов был мастером уклончивости, при том, что всё всегда изображал предельно ясно (важно то, что он «изображал», а не «оценивал»), однако «Бегство мистера Мак-Кинли» выделяется на этом фоне тем, что в этом киносценарии уклончивости нет. Оценки происходящему расставлены с дидактической наглядностью.
Сценарий писался в самом начале 60-х, когда СССР политически, экономически и социально был на подъёме. Темпы развития западной и советстской (параллельно существовавших) цивилизаций был головокружительный, и Леонову совершенно справедливо казалось, что подобные «американские горки» опасны, что неплохо бы чуть-чуть притормозить развитие, закинув часть современности в будущее. Мотив приближающейся всепланетной атомной катастрофы был более чем актуальным — это показал разразившийся через год после публикации сценария Карибский кризис. В общем, Леонов ударил по максимальному количеству болевых точек своего времени.
Разумеется, тогда, в начале 60-х, такой фильм никто из советских (да и западных) режиссёров не решился бы ставить. Леонид Леонов сильно опередил своё время – для 1960 года были возможны только такие симпатичные трогательные фильмы, как «На последнем берегу» Крамера, для сарказмов «Доктора Стрейнджлава» было рановато. Однако предложенный Леоновым визуал прекрасно укладывался в стилистику Джозефа Лоузи, Жюля Дассена или, скажем, Дэвида Лина. Не знаю, был ли Леонов знатоком кино или самостоятельно смог сформулировать повествовательные тактики тогдашнего западного кино, балансировавшего на грани галлюцинаций, но «Бегство митера Мак-Кинли» очень хочется представить в фильмографии Лоузи, между «Свиданием вслепую» и «Криминалом».
Но в 1975 году, когда за постановку взялся Михаил Швейцер, такой фильм уже был не нужен. И самая главная фраза, которую произносил в сценарии измученный мистер Мак-Кинли «Я больше не могу видеть убитых детей» в фильме произнесена не была. Это плохой фильм, полностью изувечивший сценарий. Бывший солдат Мак-Кинли, сентиментальный и жестокий одновременно, страдающий приступами паранойи, превратился в мямлю с наклонностями гомосексуального педофила и фетишиста. Если сценарий начнался очень кинематографично, несколькими кадрами показывая милитаристскую истерию и военные преступления первой половины ХХ века, сломавшие психику Мак-Кинли, то фильм открывался длинной и невнятной до бессмысленности цитатой не то из «Последний человек на Земле», не то из «Омега-Мэн». И это различие – принципиально. Говорить о военных преступлениях в 1975 году Швейцер не решился, поэтому причины, по которым Мак-Кинли бежит из своей реальности, попросту непонятны. В самом деле, в середине семидесятых уже никто не боялся атомных войн, в глазах и советских и антисоветских человеков это было такой фантастикой, что Иосиф Бродский, позже увенчанный Нобелевской Премией, возмущался трусостью американцев, не решившихся сбросить атомную бомбу на Вьетнам.
Да и сама форма повествования в фильме Швейцера выглядит предельно эклектичной. Такое впечатление, что Швейцер планировал сделать нечто вроде лихого киноколлажа «Маяковский смеётся» Сергея Юткевича, но, уже начав, почему-то испугался и принялся снимать «реалистическое кино про западную жизнь», то есть, чистую вампуку. Самое смешное, что у советских режиссёров было достаточно умений, чтобы снимать западную жизнь без развесистой клюквы – в намного более дешёвом «Дорогом мальчике» Стефановича или, к примеру, в «Аварии» Жалакявичуса, «капиталистический Запад» выглядит убедительно и глаз не режет. Итак, что же можно увидеть в фильме Швейцера? Условный Запад, условные мотивации, условный сюжет, размазанный на две серии с массой пауз, прогулок по улицам, открываний и закрываний дверей.
Другими словами, почти всё, что было ценного в сценарии Леонова, было выброшено, как неактуальное, и на выходе зритель получил что-то максимально бесформенное про загнивающий Запад, с Высоцким на подпевках.
И, тем не менее, есть в этом плохом фильме несколько минут, ради которых его стоит смотреть — монолог о чистой душе, произносимый Сэмюэлем Боулдером, которого потрясающе сыграл умирающий от старости Борис Бабочкин. Это — великолепно. Это – от Леонида Леонова.
Источник: alexander-pavl
Комментарии (0)
{related-news}
[/related-news]