Один на один за забором
Animals
Собака, видно, тоже что-то чуяла. Она уже не просто жила во дворе – она ходила за ним. Шаг в шаг. Не скулила, не лезла. Просто была рядом, молча…
Я всегда знала, что Николай плохо кончит. Нет, не в том смысле.
Просто такие мужики – они или пьют, или молчат до последнего, а потом всё равно что-нибудь учудят. Вот и учудил…
В июле, аккурат после Петрова дня, его жена Света вынесла на крыльцо три коробки, два чемодана и детский самокат. Дети крутились рядом – старший хмурый, младшая ревела. Николай сам грузил всё в машину. Молча. Ни слов, ни объяснений.
Я наблюдала из-за занавески. Не из любопытства – просто окно у меня как раз на их двор выходит. Так уж получилось.
Хотя если честно – я слышала. Накануне вечером окно было открыто, июль всё-таки. Голоса доносились отчётливо.
Света говорила громко, уже не сдерживалась:
— Коля, я прошу тебя. Мы справимся, вместе справимся. Ты не имеешь права вот так – решить за всех и молчать!
— Уже решил.
— Это не решение одного! Я твоя жена, дети твои – мы имеем право быть рядом!
— Не надо мне этого права, — голос у него был ровный, почти спокойный, и от этого ещё страшнее. — Я не хочу, чтобы они это видели. Ты слышишь? Не хочу.
— А чего ты хочешь?! Чтобы мы просто уехали и забыли?!
Он долго молчал. Потом тихо:
— Чтобы вы жили…
Света заплакала. Не в голос – так, сдавленно. Хуже, чем в голос. Потом хлопнула дверь…
Я тогда закрыла окно и подумала: вот бирюк! Жена в слёзы, а он, как каменный. Гордость дороже семьи.
Теперь понимаю – не гордость это была. Совсем не гордость…
Потом потянулись дни.
Николай выходил во двор, колол дрова, копался в огороде. Ни с кем не разговаривал. Я здоровалась через забор – он кивал. И всё.
Собака появилась в конце августа. Рыжая, худая, ухо надорвано. Пришла и села у его калитки – просто села и смотрит. Николай вышел, увидел, махнул рукой:
— Пошла отсюда!
Собака ушла. На следующий день пришла снова. Он опять прогнал.
На третий раз вышел, постоял, посмотрел на неё. Потом зашёл в дом и вернулся с миской. Поставил у забора. Ушёл, не оглядываясь.
Я видела всё это из окна. Ну, думаю, началось. Одичал мужик совсем.
Через неделю у его двора стояла будка. Деревня – она такая. Недели не прошло, а уже судачат.
Танька из магазина первая начала: мол, Николай совсем плох, видели его у фельдшера.
Нинка-почтальонша добавила: в район ездил, в больницу, и без жены.
Я позвала их обеих к забору. Отдельно звать не стала – пусть вместе слышат:
— Танюша, — говорю спокойно. — Давно ли твой Серёжа из запоя вышел? Я ведь не хожу по деревне, не рассказываю. Хотя знаю.
Танька покраснела, промолчала.
— Нина, — я повернулась к почтальонше. — Ты письмо от сына в прошлом году принесла распечатанным. Я тоже промолчала. Из уважения.
Нинка открыла рот и закрыла.
— Вот и я прошу вас – помолчите. Человек к врачу ходит. Может, нервы лечит… Может спину… Не ваше дело, и не моё. Всё поняли?
Обе кивнули и разошлись.
Вернувшись домой, я снова подошла к окну. И стояла дольше обычного.
Смотрела на него и думала:
Ходит тяжело – это да, заметила ещё в июле. Садится на крыльцо часто. Рукой иногда вот так, по боку проводит – медленно, не замечая сам.
Я такое движение знаю. Муж мой покойный так же делал, последний год…
Собака, видно, тоже что-то чуяла. Она уже не просто жила во дворе – она ходила за ним. Шаг в шаг.
Он к дровам – она рядом. Он на крыльцо – она у ног ложится. Не скулила, не лезла. Просто была рядом, молча.
Однажды вечером я видела: он сидит, смотрит в никуда, а она голову ему на колени положила и не двигается. Он руку опустил, погладил – один раз, медленно – и так они и сидели, пока не стемнело.
Я отошла от окна. Не моё это дело. Но про больницу думала ещё долго.
В сентябре я заметила, что собака располнела.
Сначала подумала – отъелась, оно и понятно, Николай кормил исправно. Но потом пригляделась. Нет, это другое.
Я через забор говорю:
— Николай! Ты собаку-то свою разглядывал внимательно?
Он посмотрел на меня, потом на неё:
— В смысле?
— В прямом.
Помолчал. Присел на корточки, потрогал осторожно. Встал. Почесал затылок:
— Да ну…
— Вот тебе и ну.
Он ещё немного постоял. Потом, кажется, усмехнулся – едва, краем рта:
— Ну и дела…
С того дня возился с ней по-другому. Подстилку поменял, одеяло в будку положил. Кормить стал чаще.
Деревня опять зашевелилась: совсем, мол, тронулся. Я всех разогнала. Что за люди – человек доброе дело делает, а им лишь бы поговорить.
Хотя сама, признаться, от окна уже не отходила…
Щенки появились в октябре, ночью. Я не спала – слышала возню за забором. Утром вышла во двор пораньше, гляжу: Николай сидит на крыльце с кружкой, вид у него такой – не выспался, но довольный. Рядом собака, а из будки – писк.
— Сколько? — спрашиваю через забор.
— Шестеро.
— Все живые?
— Все.
Он помолчал, отпил из кружки.
— Рыжие все, в мать. Один только – светлый. Странный.
Сказал это и улыбнулся. По-настоящему, первый раз за всё лето. И жизнь потекла своим чередом…
Где-то через месяц приехала Света.
Я увидела машину и отошла от окна – не моё дело. Но слышала: сначала тихо говорили, потом громче. Потом опять тихо. Долго…
Вечером Нинка-почтальонша прибежала, запыхавшаяся:
— Валентина Петровна, вы знаете? Николай-то, у него онкология. Он сам семью в город отправил. Квартиру на Свету переписал, сказал – живите, не ждите. Они только сейчас узнали через его сестру.
Я дверь перед её носом закрыла. Не грубо – просто закрыла. Села на табурет в прихожей. Сижу. За окном уже темнело, а я всё сидела. Сколько – не знаю.
Вот, значит, как…
Не бросил. Сам ушёл. Чтобы не видели. Чтобы не мучились рядом. Я такое уже видела однажды – сосед с той улицы, давно это было. Тоже молчал до последнего, тоже всех отогнал. Мы его тогда тоже не поняли. Потом было стыдно.
Я сидела и думала: сколько же я на него злилась. Всё лето. За то, чего не было.
На следующее утро во дворе у Николая было людно. Света, дети, сестра его приехала из района.
Щенки к тому времени уже вылезали из будки и ковыляли по двору. Младшая дочка визжала от восторга, старший сын сидел на корточках, и щенок карабкался к нему на колени.
Светлый. Тот самый, странный.
Я вышла за калитку, подошла к забору. Николай меня увидел, кивнул. Я кивнула в ответ. Потом говорю:
— Ты прости меня, Николай. Я тут думала всякое.
Он посмотрел на меня спокойно.
— Да ладно, Петровна. Вы же не знали.
— Не знала, — согласилась я. — Не знала.
Пока Николаева семья возилась во дворе, полдеревни успело заглянуть – просто так, из любопытства.
Танька из магазина ушла с рыжим под мышкой. Нинка-почтальонша взяла двух сразу – одного себе, другого сестре. Я и глазом моргнуть не успела, как осталось трое.
Потом посмотрела на того, что жался к забору. Маленький, рыжий, ухо смешно торчит – точь-в-точь мать.
— Николай, — говорю. — Этого я возьму. Если не против…
Он посмотрел на меня. Кивнул:
— Берите, Петровна. В хорошие руки не жалко жизнь вверять.
Меня это тронуло до глубины души.
Семья уехала к вечеру. Светлого щенка забрали – сын не выпустил из рук.
Николай стоял у калитки, смотрел вслед машине. Долго стоял. Потом обернулся – собака и последний щенок сидели рядом и тоже смотрели вслед.
Он присел, погладил их по очереди:
— Ну что, теперь нас трое.
Она вильнула хвостом, а щенок весело тявкнул.
Я пошла домой ставить чайник. Вместе с новым другом.
Села у окна, смотрела, как Николай гасит свет в доме. Вот так вот и бывает – живёшь рядом с человеком годами, через один забор, а не знаешь о нём ничего. Осуждаешь, судачишь.
А он просто жил. Как умел. Тихо и с достоинством.
Таких мужиков мало осталось…
Автор ВЛАДИМИР ПЬЯНКИН-ФЁДОРОВ
Собака, видно, тоже что-то чуяла. Она уже не просто жила во дворе – она ходила за ним. Шаг в шаг. Не скулила, не лезла. Просто была рядом, молча…
Я всегда знала, что Николай плохо кончит. Нет, не в том смысле.
Просто такие мужики – они или пьют, или молчат до последнего, а потом всё равно что-нибудь учудят. Вот и учудил…
В июле, аккурат после Петрова дня, его жена Света вынесла на крыльцо три коробки, два чемодана и детский самокат. Дети крутились рядом – старший хмурый, младшая ревела. Николай сам грузил всё в машину. Молча. Ни слов, ни объяснений.
Я наблюдала из-за занавески. Не из любопытства – просто окно у меня как раз на их двор выходит. Так уж получилось.
Хотя если честно – я слышала. Накануне вечером окно было открыто, июль всё-таки. Голоса доносились отчётливо.
Света говорила громко, уже не сдерживалась:
— Коля, я прошу тебя. Мы справимся, вместе справимся. Ты не имеешь права вот так – решить за всех и молчать!
— Уже решил.
— Это не решение одного! Я твоя жена, дети твои – мы имеем право быть рядом!
— Не надо мне этого права, — голос у него был ровный, почти спокойный, и от этого ещё страшнее. — Я не хочу, чтобы они это видели. Ты слышишь? Не хочу.
— А чего ты хочешь?! Чтобы мы просто уехали и забыли?!
Он долго молчал. Потом тихо:
— Чтобы вы жили…
Света заплакала. Не в голос – так, сдавленно. Хуже, чем в голос. Потом хлопнула дверь…
Я тогда закрыла окно и подумала: вот бирюк! Жена в слёзы, а он, как каменный. Гордость дороже семьи.
Теперь понимаю – не гордость это была. Совсем не гордость…
Потом потянулись дни.
Николай выходил во двор, колол дрова, копался в огороде. Ни с кем не разговаривал. Я здоровалась через забор – он кивал. И всё.
Собака появилась в конце августа. Рыжая, худая, ухо надорвано. Пришла и села у его калитки – просто села и смотрит. Николай вышел, увидел, махнул рукой:
— Пошла отсюда!
Собака ушла. На следующий день пришла снова. Он опять прогнал.
На третий раз вышел, постоял, посмотрел на неё. Потом зашёл в дом и вернулся с миской. Поставил у забора. Ушёл, не оглядываясь.
Я видела всё это из окна. Ну, думаю, началось. Одичал мужик совсем.
Через неделю у его двора стояла будка. Деревня – она такая. Недели не прошло, а уже судачат.
Танька из магазина первая начала: мол, Николай совсем плох, видели его у фельдшера.
Нинка-почтальонша добавила: в район ездил, в больницу, и без жены.
Я позвала их обеих к забору. Отдельно звать не стала – пусть вместе слышат:
— Танюша, — говорю спокойно. — Давно ли твой Серёжа из запоя вышел? Я ведь не хожу по деревне, не рассказываю. Хотя знаю.
Танька покраснела, промолчала.
— Нина, — я повернулась к почтальонше. — Ты письмо от сына в прошлом году принесла распечатанным. Я тоже промолчала. Из уважения.
Нинка открыла рот и закрыла.
— Вот и я прошу вас – помолчите. Человек к врачу ходит. Может, нервы лечит… Может спину… Не ваше дело, и не моё. Всё поняли?
Обе кивнули и разошлись.
Вернувшись домой, я снова подошла к окну. И стояла дольше обычного.
Смотрела на него и думала:
Ходит тяжело – это да, заметила ещё в июле. Садится на крыльцо часто. Рукой иногда вот так, по боку проводит – медленно, не замечая сам.
Я такое движение знаю. Муж мой покойный так же делал, последний год…
Собака, видно, тоже что-то чуяла. Она уже не просто жила во дворе – она ходила за ним. Шаг в шаг.
Он к дровам – она рядом. Он на крыльцо – она у ног ложится. Не скулила, не лезла. Просто была рядом, молча.
Однажды вечером я видела: он сидит, смотрит в никуда, а она голову ему на колени положила и не двигается. Он руку опустил, погладил – один раз, медленно – и так они и сидели, пока не стемнело.
Я отошла от окна. Не моё это дело. Но про больницу думала ещё долго.
В сентябре я заметила, что собака располнела.
Сначала подумала – отъелась, оно и понятно, Николай кормил исправно. Но потом пригляделась. Нет, это другое.
Я через забор говорю:
— Николай! Ты собаку-то свою разглядывал внимательно?
Он посмотрел на меня, потом на неё:
— В смысле?
— В прямом.
Помолчал. Присел на корточки, потрогал осторожно. Встал. Почесал затылок:
— Да ну…
— Вот тебе и ну.
Он ещё немного постоял. Потом, кажется, усмехнулся – едва, краем рта:
— Ну и дела…
С того дня возился с ней по-другому. Подстилку поменял, одеяло в будку положил. Кормить стал чаще.
Деревня опять зашевелилась: совсем, мол, тронулся. Я всех разогнала. Что за люди – человек доброе дело делает, а им лишь бы поговорить.
Хотя сама, признаться, от окна уже не отходила…
Щенки появились в октябре, ночью. Я не спала – слышала возню за забором. Утром вышла во двор пораньше, гляжу: Николай сидит на крыльце с кружкой, вид у него такой – не выспался, но довольный. Рядом собака, а из будки – писк.
— Сколько? — спрашиваю через забор.
— Шестеро.
— Все живые?
— Все.
Он помолчал, отпил из кружки.
— Рыжие все, в мать. Один только – светлый. Странный.
Сказал это и улыбнулся. По-настоящему, первый раз за всё лето. И жизнь потекла своим чередом…
Где-то через месяц приехала Света.
Я увидела машину и отошла от окна – не моё дело. Но слышала: сначала тихо говорили, потом громче. Потом опять тихо. Долго…
Вечером Нинка-почтальонша прибежала, запыхавшаяся:
— Валентина Петровна, вы знаете? Николай-то, у него онкология. Он сам семью в город отправил. Квартиру на Свету переписал, сказал – живите, не ждите. Они только сейчас узнали через его сестру.
Я дверь перед её носом закрыла. Не грубо – просто закрыла. Села на табурет в прихожей. Сижу. За окном уже темнело, а я всё сидела. Сколько – не знаю.
Вот, значит, как…
Не бросил. Сам ушёл. Чтобы не видели. Чтобы не мучились рядом. Я такое уже видела однажды – сосед с той улицы, давно это было. Тоже молчал до последнего, тоже всех отогнал. Мы его тогда тоже не поняли. Потом было стыдно.
Я сидела и думала: сколько же я на него злилась. Всё лето. За то, чего не было.
На следующее утро во дворе у Николая было людно. Света, дети, сестра его приехала из района.
Щенки к тому времени уже вылезали из будки и ковыляли по двору. Младшая дочка визжала от восторга, старший сын сидел на корточках, и щенок карабкался к нему на колени.
Светлый. Тот самый, странный.
Я вышла за калитку, подошла к забору. Николай меня увидел, кивнул. Я кивнула в ответ. Потом говорю:
— Ты прости меня, Николай. Я тут думала всякое.
Он посмотрел на меня спокойно.
— Да ладно, Петровна. Вы же не знали.
— Не знала, — согласилась я. — Не знала.
Пока Николаева семья возилась во дворе, полдеревни успело заглянуть – просто так, из любопытства.
Танька из магазина ушла с рыжим под мышкой. Нинка-почтальонша взяла двух сразу – одного себе, другого сестре. Я и глазом моргнуть не успела, как осталось трое.
Потом посмотрела на того, что жался к забору. Маленький, рыжий, ухо смешно торчит – точь-в-точь мать.
— Николай, — говорю. — Этого я возьму. Если не против…
Он посмотрел на меня. Кивнул:
— Берите, Петровна. В хорошие руки не жалко жизнь вверять.
Меня это тронуло до глубины души.
Семья уехала к вечеру. Светлого щенка забрали – сын не выпустил из рук.
Николай стоял у калитки, смотрел вслед машине. Долго стоял. Потом обернулся – собака и последний щенок сидели рядом и тоже смотрели вслед.
Он присел, погладил их по очереди:
— Ну что, теперь нас трое.
Она вильнула хвостом, а щенок весело тявкнул.
Я пошла домой ставить чайник. Вместе с новым другом.
Села у окна, смотрела, как Николай гасит свет в доме. Вот так вот и бывает – живёшь рядом с человеком годами, через один забор, а не знаешь о нём ничего. Осуждаешь, судачишь.
А он просто жил. Как умел. Тихо и с достоинством.
Таких мужиков мало осталось…
Автор ВЛАДИМИР ПЬЯНКИН-ФЁДОРОВ
Источник: rzhaka.mirtesen.ru
Комментарии (0)
{related-news}
[/related-news]