Боль памяти, она всегда с нами
Солнце в тот июль 1973-го стояло над Саур-Могилой беспощадное, выжигающее всё живое, как и тридцать лет назад. Но ветераны, приехавшие сюда, почти не замечали жары. Они шли по выжженной степной траве медленно, словно боясь потревожить тишину, которая здесь, на высоте, казалась осязаемой, почти звенящей.
Иван Петрович остановился, опираясь на сучковатую палку. Его глаза, подернутые старческой поволокой, вглядывались в изрытый склон. Для обычного человека это был просто холм, поросший ковылем, но для них — это была карта их личной боли.
— Здесь мы лежали трое суток, — тихо сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к товарищам. — Земля тогда не просто дрожала, она стонала. Казалось, небо рухнуло на нас, превратившись в свинец и огонь.
Рядом стоял Николай, поправляя на груди тяжелую колодку медалей. Он молчал. Его рука, привычно сжатая в кулак, мелко дрожала. Он помнил, как в сорок третьем здесь, на этом самом месте, он потерял своего лучшего друга — мальчишку, который мечтал стать учителем, а стал лишь строчкой в похоронке.
Эта память не была «героической» в том смысле, как её печатали в газетах. Это была память физическая, почти животная. Она жила в шрамах, в ноющих по ночам суставах, в непроизвольных вздрагиваниях от резкого звука. Это была память о запахе гари, о вкусе пыли, смешанной с кровью, и о том страшном, липком страхе, который сменялся отупением.
Они подошли к подножию обелиска. Вокруг — тишина, лишь стрекочут кузнечики, да где-то вдалеке гудит трактор. Мир жил своей жизнью, мир давно забыл вкус той войны, но для них время здесь остановилось.
Иван Петрович опустился на колени, с трудом сгибая больные ноги. Он положил ладонь на сухую, горячую землю. В этот момент он не был пенсионером в поношенном пиджаке. Он был тем двадцатилетним парнем, который вжимался в эту землю, молясь лишь об одном — дожить до рассвета.
— Ну что, братцы, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Мы пришли. Мы всё еще здесь.
Они стояли молча, и в этой тишине было больше слов, чем во всех речах, произнесенных на официальных митингах. Это была встреча с собственной молодостью, оставленной в окопах, и с той невыносимой, щемящей болью, которая не отпускала их даже спустя тридцать лет. Болью, которая была единственным доказательством того, что всё это было на самом деле.
Ветер донес запах полыни. Ветераны стояли, глядя на горизонт, и каждый из них в этот миг снова слышал свист пуль, который, казалось, никогда не умолкал в их ушах. Саур-Могила хранила их тайну, их горе и их вечную, не заживающую память.
Иван Петрович остановился, опираясь на сучковатую палку. Его глаза, подернутые старческой поволокой, вглядывались в изрытый склон. Для обычного человека это был просто холм, поросший ковылем, но для них — это была карта их личной боли.
— Здесь мы лежали трое суток, — тихо сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к товарищам. — Земля тогда не просто дрожала, она стонала. Казалось, небо рухнуло на нас, превратившись в свинец и огонь.
Рядом стоял Николай, поправляя на груди тяжелую колодку медалей. Он молчал. Его рука, привычно сжатая в кулак, мелко дрожала. Он помнил, как в сорок третьем здесь, на этом самом месте, он потерял своего лучшего друга — мальчишку, который мечтал стать учителем, а стал лишь строчкой в похоронке.
Эта память не была «героической» в том смысле, как её печатали в газетах. Это была память физическая, почти животная. Она жила в шрамах, в ноющих по ночам суставах, в непроизвольных вздрагиваниях от резкого звука. Это была память о запахе гари, о вкусе пыли, смешанной с кровью, и о том страшном, липком страхе, который сменялся отупением.
Они подошли к подножию обелиска. Вокруг — тишина, лишь стрекочут кузнечики, да где-то вдалеке гудит трактор. Мир жил своей жизнью, мир давно забыл вкус той войны, но для них время здесь остановилось.
Иван Петрович опустился на колени, с трудом сгибая больные ноги. Он положил ладонь на сухую, горячую землю. В этот момент он не был пенсионером в поношенном пиджаке. Он был тем двадцатилетним парнем, который вжимался в эту землю, молясь лишь об одном — дожить до рассвета.
— Ну что, братцы, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Мы пришли. Мы всё еще здесь.
Они стояли молча, и в этой тишине было больше слов, чем во всех речах, произнесенных на официальных митингах. Это была встреча с собственной молодостью, оставленной в окопах, и с той невыносимой, щемящей болью, которая не отпускала их даже спустя тридцать лет. Болью, которая была единственным доказательством того, что всё это было на самом деле.
Ветер донес запах полыни. Ветераны стояли, глядя на горизонт, и каждый из них в этот миг снова слышал свист пуль, который, казалось, никогда не умолкал в их ушах. Саур-Могила хранила их тайну, их горе и их вечную, не заживающую память.
Источник: yaustal
Комментарии (0)
{related-news}
[/related-news]