Не та кличка
Animals
Кот сидел под чужой машиной и шипел.
Шипение это было хриплое, отчаянное и вовсе не страшное. Так шипят не от злости, а от последней своей кошачьей надежды: авось отступят, авось оставят в покое, авось этот железный прут с сеткой не доберётся до тёплого, живого тела.
Мужчина из отлова лежал почти грудью на асфальте, тыкал сеткой под днище синей «Нивы», кряхтел и сердито ругался себе под нос.
Двор стоял вокруг полукругом, как стоят люди у чужой беды: близко, чтобы всё видеть, и достаточно далеко, чтобы ни за что не отвечать.
Был весенний день, уже тёплый, но ещё с той робкой прохладцей, какая держится в тени домов. Между плитами у подъезда пробивалась молодая трава, а старая сирень у моего крыльца набирала зелёные почки. От неё пахло сырой корой, пылью и чем-то давним, деревенским.
— Да чего вы его мучаете, — сказала женщина с третьего этажа.
Сказала она жалобно, но не сходя со ступеньки.
— А вы заберите домой, — не оборачиваясь, ответил отловщик.
Женщина сразу умолкла.
Я тоже молчала.
Сорок лет в начальной школе научили меня простой осторожности: прежде чем раскрыть рот, надо понять, кто в классе задира, кто плакса, кто молчит от страха, а кто молчит от ума.
Только двор – не класс. Тут у каждого была своя парта, своё окно, своё место под солнцем и под машиной. А я в этом дворе была без году неделя.
К сыну я переехала весной, после того как похоронила мужа.
Сын сказал: нечего тебе одной в трёшке в Армавире сидеть, поехали к нам. Места у них и правда хватало. Кровать мне поставили, полку выделили, даже тапочки купили – мягкие, синие. А вот своей чашки на кухне у меня почему-то так и не завелось.
Чашки там стояли чужие, правильные, по своим местам. Кастрюли блестели не по-моему. Полотенца висели не там, где я привыкла…
Невестка моя, Оксана, женщина была неплохая, справная, не злая. Только кухня была её. А я в этой кухне чувствовала себя вроде лишней вещи, которую принесли в дом и теперь не знают, куда пристроить, чтобы не мешала…
Двор был самый обыкновенный: три девятиэтажки буквой «П», посередине асфальтовый пятачок. Когда-то, видно, здесь были качели, песочница, может, даже лавочка под липой.
Но качели давно сняли, песочницу залили под парковку, и за каждое место у подъезда велась своя маленькая, молчаливая война. В этой войне я была никто.
Кота загнали под синюю «Ниву» Гурама.
Гурама во дворе не любили. Ему было, должно быть, лет шестьдесят пять. Он ходил в старой кожаной куртке, протёртой на локтях, с серой щетиной на щеках – такой, будто бриться он начинал каждое утро и всякий раз бросал на середине.
По двору он шёл медленно, глядя под ноги. Если у детей мяч закатывался под его машину, он говорил только:
— Отойди.
И больше ничего.
От этого одного слова дети обижались, матери шептались, старухи у второго подъезда качали головами. А Гурам садился в свою «Ниву», и казалось, что оттуда, из-за мутного стекла, он видит весь двор насквозь – все окна, все чужие хитрости. Только ничего не говорит.
Бабки у второго подъезда знали про него всё…
Что он вдовец – хотя жены его никто никогда не видел. Что пьёт – хотя пьяным его никто не заставал. Что человек он тяжёлый, нелюдимый, может, и злой. Сплетня про таких людей растёт сама, как лебеда у забора: никто не сеял, а вон сколько.
Я слушала и кивала. Не потому что верила. Просто новому человеку легче кивать.
И тут из подъезда вышел Гурам.
Я про себя называла его камнем. Не злым камнем, нет. Просто тяжёлым, серым, обточенным временем. Такие камни лежат у речки: вода по ним бежит, дети по ним прыгают, а камень всё молчит и всё помнит.
Он спокойно подошёл к машине, остановился в трёх шагах, наклонился и заглянул под днище.
Потом цокнул языком. Дважды. Коротко, сухо. И щёлкнул пальцами.
Кот вдруг замолчал.
А потом из-под колеса медленно показалась серая морда с заплывшим веком. Кот вылез, сел на асфальт и посмотрел на Гурама.
Потом пошёл к нему. Не торопясь, не крадучись. Так идут не к хозяину даже, а к звуку, который когда-то значил: не бойся.
Двор выдохнул.
— Так это ваш кот?! — звонко спросила Римма Павловна.
Римму во дворе любили. Она была активистка: все телефоны записаны, все подъездные дела на ней, все объявления под её рукой.
Это она вызвала отлов – санитария, дети болеют, порядок должен быть. Теперь она смотрела на Гурама с тем тихим удовольствием, с каким человек находит виноватого.
— Значит, это вы их и плодите, — сказала она на весь пятачок. — Подкармливаете, вот и убирай потом за вами. Так я и знала!
Гурам не ответил. Он только коротко кивнул отловщику, словно давая понять, что здесь больше делать нечего, и ушёл в подъезд. Дверь за ним хлопнула.
Кот остался.
И я, грешным делом, поверила Римме.
Кот послушался Гурама – значит, хозяин. В школе у меня тоже бывало: на кого класс показал, тот и виноват. Потом разбираешься – нет, не виноват. А первое слово уже прилипло к человеку, как репей.
— Видали? — Римма обвела двор взглядом. — А с виду одуванчик.
Кто-то хохотнул.
Я не хохотнула. Но и не сказала ничего. А ведь молчание – это тоже слово. Только без голоса.
На другой день выяснилось, что хозяином Гурам не был.
Кот к нему не лез. Я видела своими глазами: Гурам выставил у подъезда блюдце, отошёл в сторону, а кот прошёл мимо и даже носом не повёл.
Спал он в сирени у моего крыльца, ходил за мной до магазина и обратно, будто давно меня знал. А слушался всё равно только Гурама.
Я попробовала позвать, дёрнул меня чёрт:
— Кис-кис-кис.
Кот зевнул и отвернулся.
Мне даже обидно стало. У меня восемнадцать лет жила персидская кошка Муся. Она меня по шагам в подъезде узнавала, встречала у двери, хвостом водила по ногам. А этот, серый, уличный, будто мной брезговал.
Зато стоило Гураму через двор цокнуть – кот шёл к нему, как по нитке.
Однажды я перехватила Гурама у мусорных баков:
— Не ваш, говорите?
— Не мой.
— А слушается отчего?
Он помолчал. Я заметила, что слова он доставал не сразу, а будто с дальней полки, куда редко заглядывают.
— После, — сказал он наконец. И ушёл…
Дома Оксана спросила, чего это я вожусь с этим бирюком, от которого весь двор нос воротит.
Я хотела объяснить – и не смогла.
Потому что объяснять было нечего. Был только серый кот под машиной, два коротких цоканья и то странное чувство, когда человек вроде грубый, а рука у него осторожная.
Римма тем временем пустила по подъездам листок:
«За очистку двора. Подпись, квартира».
Поймала она меня на площадке между этажами. Там у неё стоял фикус – большой, блестящий, с тёмными листьями. Римма протирала эти листья тряпочкой и разговаривала с растением тихо, ласково, как с ребёнком.
— Лидочка, — сказала она, — сын-то у вас в управляющей? Шепнули бы. Один звоночек – и вопрос с бродячими животными решен…
— С какими бродячими животными, Римма Павловна? Кот один.
— Сегодня один, завтра десять. Я ж о людях беспокоюсь…
Она поправила сумку и снова провела тряпочкой по фикусовому листу. Лист блеснул, как вымытый дождём.
И я почему-то вспомнила Армавир.
У нас там сосед держал голубятню. Голубей своих любил – чистил им ящики, гонял в небо, смотрел, как они кружат над крышами.
А соседскую собаку, что под забор лазила, травил отравой. И ничего у него в голове не спорило одно с другим. Голуби жили отдельно. Собака отдельно.
Вот и у Риммы Павловны: фикусам – ласковое слово и мокрая тряпочка, а коту – отлов.
Я тогда впервые посмотрела на неё косо.
Потом был случай с мальчишкой…
Пацан гонял мяч по двору, мяч закатился под «Ниву». Мальчишка полез следом, прямо на коленях, головой под машину. Тут вышел Гурам.
— Отойди.
Пацан надулся. Кто-то из соседей зашептал: опять, зверь, ребёнку слова доброго не скажет.
А Гурам сам опустился на колено. Кость у него хрустнула так, что я услышала. Он сунул руку под днище и вытащил оттуда вовсе не мяч, а кота.
Кот забился от чужой собаки к самым колёсам и сидел там, сжавшись в серый комок.
Гурам отставил его в сторону, потом достал мяч и сунул мальчишке.
— Голову под машину не суй, — сказал он. — Там не только мяч может быть…
Пацан умчался.
Соседи увидели только, что бирюк опять рявкнул на ребёнка. А я стояла близко и видела другое: как огромная Гурамова ладонь держала кота за шкирку. Держала осторожно.
Так осторожно держат то, что может сломаться не в руках даже, а от лишнего грубого слова…
Ночью пошёл дождь.
Не мелкий городской дождик, который только пачкает стекло, а настоящий южный ливень – густой, шумный, стеной.
Он бил по подоконникам, шуршал в листьях сирени, тёк по асфальту серебряными ручьями. Двор под фонарём стал мокрым и пустым. Машины блестели, как речные камни.
Мне не спалось. Я подошла к окну.
Под фонарём сидел кот. Мокрый, нахохлившийся, с опущенной головой. Он не прятался. Просто сидел, будто ждал чего-то, сам не зная чего.
А под козырьком подъезда, в трёх метрах от него, стоял Гурам. Курил. Дым сразу прибивало дождём.
Он смотрел на кота. И кот смотрел на него.
Потом Гурам докурил, открыл дверь подъезда, обернулся и цокнул. Через стекло я не услышала звука, но увидела, как кот вскинул голову.
И всё-таки не пошёл. Посидел, поморгал мокрым глазом и снова опустил морду. Гурам постоял ещё немного и ушёл один…
А я от окна отошла почему-то на цыпочках, словно меня могли услышать там, внизу, среди дождя.
Утром я постучала к нему. Открыл он не сразу.
В квартире у него было пусто и чисто. Стол. Стул. Узкая койка. На подоконнике – жестяная банка с окурками. И на стене фотография в рамке.
Молодой Гурам в форме. Прямой, сухой, почти красивый. Рядом – овчарка, рыжая с чёрным, уши торчком, глаза умные, настороженные. Такая морда была у этой собаки, что у меня вдруг перехватило горло.
— Это вы?
— Я. Погранотряд.
— Кинолог?
— Был…
И тут я сама всё поняла.
Команды, вбитые не в память даже, а в тело. Цокнуть – «ко мне». Щёлкнуть пальцами – «рядом». Такие вещи не уходят за тридцать лет. Они живут в руках, в языке, в походке.
Человек может забыть слова песни, номер части, чьё-то лицо – а собака его памятью остаётся.
— Так вы поэтому…
— Я ему ничего не командовал, — перебил Гурам. — Глянул под машину, он шипит. Цокнул не думая. А он пошёл. Не на меня. На звук.
Он помолчал и добавил:
— Может, жил у кого-то, кто его так же подзывал. Кот не язык помнит и не лицо. Помнит, как с ним говорили. Если звали по-доброму – он на доброту и идёт. К любому.
Я молчала. Всё оказалось проще и печальнее, чем двор придумал.
Не было никакого «нашёл своего». Были два чужих существа – старый человек и старый кот. И один случайный звук, который для обоих когда-то значил одно: иди, не бойся.
— А собака? — спросила я, кивнув на фотографию.
Гурам долго смотрел на рамку.
— Потерял. На службе.
И всё. По его лицу было видно: дальше спрашивать нельзя.
Потом он сказал:
— С тех пор не держу. Чтоб у пустой миски второй раз не стоять… — он посмотрел на меня прямо: — И кота не возьму. Не уговаривайте.
Я не уговаривала…
И почему он всегда смотрит под ноги, я тоже, кажется, поняла. Может, после потери люди так и ходят – будто всё ещё ищут на земле след.
Хотя, может, я и придумала. Я ведь тоже умею придумывать про людей лишнее, не хуже бабок у второго подъезда…
Кота забрала я.
Отмыла его в тазу, подстелив старое полотенце. Он терпел, только иногда жалобно ворчал, будто жаловался не мне, а судьбе. К ветеринару снесла. Ветеринар сказал: старый, лет восемь, веко уже не поднимется, а так здоров. Живучий.
Назвала я его Серый. Имени он не признал. Не отзывался.
Но в квартире поселился.
Оксана поворчала для виду, сын рукой махнул:
— Пусть живёт.
И странное дело: в их квартире у меня наконец появилось что-то своё.
Не чашка. Не полка. Не угол. А вот это живое существо у двери, которое ждало меня из магазина и молча шло следом по коридору. Ждало не потому, что обязано. А потому, что выбрало.
С Риммой Павловной вышло некрасиво.
На собрании она снова развернула листы: санитария, дети, порядок, ответственность жильцов. Говорила ровно, уверенно. Люди слушали. Кто-то кивал.
И тут Гурам, который за тридцать лет, наверное, не сказал двору ни одного лишнего слова, произнёс негромко:
— А место под вашим окном, Римма Павловна, верёвочкой для кого огорожено?
Стало тихо. Он продолжил так же спокойно:
— Я с «Нивы» каждое утро вижу, как туда чёрная машина встаёт. Тоже из-за болеющих детей?
Двор застыл.
Оказалось, место это Римма давно сдавала – за наличные, одному мужчине на чёрной машине. А тому не нравилось, когда под колёса лезет живность.
Кот портил ей не санитарию. Кот мешал доходу.
Римма свернула листы и села. Отлов больше не вызывала. Фикусы поливать, конечно, не бросила.
После этого Гурам стал выходить во двор чаще.
Не покурить, нет. Он шёл через весь пятачок к моей лавочке. Медленно, будто ему всё ещё надо было привыкнуть, что к кому-то можно идти без причины.
— Как там кот? — спрашивал он.
Серый сидел рядом со мной, сытый, чистый, гладкий. Было видно, что с котом всё в порядке. Гурам видел это не хуже меня, но всё равно спрашивал.
И я всё равно отвечала. Потому что спрашивал он, конечно, не про кота.
Вечерами двор становился мягче. Асфальт остывал. В окнах загорались жёлтые квадраты. Сирень у подъезда темнела и пахла всё сильнее, особенно после полива.
Где-то звякала посуда, кто-то звал ребёнка домой, кто-то закрывал форточку. Жизнь шла своим обычным ходом, но мне уже не казалось, что я в ней лишняя вещь.
Однажды я сказала:
— Научите меня цокать.
Гурам посмотрел с удивлением:
— Зачем?
— Стыдно. Кормлю я, а слушает он вас.
Он усмехнулся.
И впервые я услышала, как он смеётся. Смех у него был негромкий, с хрипотцой, будто давно не употреблялся и потому заржавел.
— Язык к нёбу, — сказал он. — Вот так…
Цок-цок.
Серый поднял голову.
Я попробовала. Получился мокрый пшик.
Кот посмотрел на меня одним здоровым глазом, понял, что ничего важного не происходит, и снова положил морду на лапы.
— Ещё, — сказал Гурам. — Язык выше.
Я цокала.
Выходило всё что угодно: «фьшь», «псь», какой-то смешной шорох, только не тот короткий уверенный звук, на который кот шёл, как по нитке.
Гурам наклонился, показал медленно, как надо ставить губы. Я уставилась на его губы – и вовсе сбилась.
Глупость, конечно. Старой женщине смешно краснеть. А щёки у меня горели, как у девчонки.
— Не выйдет у меня, — сказала я.
— Выйдет, — ответил он. — Не за один вечер…
И вот за это «не за один» меня почему-то зацепило. Один вечер – он один и кончился бы. А так выходило, что будет завтра. И, может быть, послезавтра…
На той неделе Серый поднялся с тёплых досок лавочки, потянулся, выгнул спину и ушёл в сирень спать. Ушёл с таким видом, будто решил: без него мы тут уж как-нибудь справимся.
Кот ушёл. Говорить вроде стало не о чем. Но мы сидели.
Окна загорались одно за другим. Над двором висел тихий свет. Сирень шуршала в темноте, и от неё тянуло влажной землёй.
Я всё думала: надо бы домой, Оксана ужин держит.
И не вставала. И он не вставал…
Цокать у меня так и не вышло.
Хотя, если честно, я и пробовала всё реже.
Автор ЮРИЙ СЕВЕРОВ
Кот сидел под чужой машиной и шипел.
Шипение это было хриплое, отчаянное и вовсе не страшное. Так шипят не от злости, а от последней своей кошачьей надежды: авось отступят, авось оставят в покое, авось этот железный прут с сеткой не доберётся до тёплого, живого тела.
Мужчина из отлова лежал почти грудью на асфальте, тыкал сеткой под днище синей «Нивы», кряхтел и сердито ругался себе под нос.
Двор стоял вокруг полукругом, как стоят люди у чужой беды: близко, чтобы всё видеть, и достаточно далеко, чтобы ни за что не отвечать.
Был весенний день, уже тёплый, но ещё с той робкой прохладцей, какая держится в тени домов. Между плитами у подъезда пробивалась молодая трава, а старая сирень у моего крыльца набирала зелёные почки. От неё пахло сырой корой, пылью и чем-то давним, деревенским.
— Да чего вы его мучаете, — сказала женщина с третьего этажа.
Сказала она жалобно, но не сходя со ступеньки.
— А вы заберите домой, — не оборачиваясь, ответил отловщик.
Женщина сразу умолкла.
Я тоже молчала.
Сорок лет в начальной школе научили меня простой осторожности: прежде чем раскрыть рот, надо понять, кто в классе задира, кто плакса, кто молчит от страха, а кто молчит от ума.
Только двор – не класс. Тут у каждого была своя парта, своё окно, своё место под солнцем и под машиной. А я в этом дворе была без году неделя.
К сыну я переехала весной, после того как похоронила мужа.
Сын сказал: нечего тебе одной в трёшке в Армавире сидеть, поехали к нам. Места у них и правда хватало. Кровать мне поставили, полку выделили, даже тапочки купили – мягкие, синие. А вот своей чашки на кухне у меня почему-то так и не завелось.
Чашки там стояли чужие, правильные, по своим местам. Кастрюли блестели не по-моему. Полотенца висели не там, где я привыкла…
Невестка моя, Оксана, женщина была неплохая, справная, не злая. Только кухня была её. А я в этой кухне чувствовала себя вроде лишней вещи, которую принесли в дом и теперь не знают, куда пристроить, чтобы не мешала…
Двор был самый обыкновенный: три девятиэтажки буквой «П», посередине асфальтовый пятачок. Когда-то, видно, здесь были качели, песочница, может, даже лавочка под липой.
Но качели давно сняли, песочницу залили под парковку, и за каждое место у подъезда велась своя маленькая, молчаливая война. В этой войне я была никто.
Кота загнали под синюю «Ниву» Гурама.
Гурама во дворе не любили. Ему было, должно быть, лет шестьдесят пять. Он ходил в старой кожаной куртке, протёртой на локтях, с серой щетиной на щеках – такой, будто бриться он начинал каждое утро и всякий раз бросал на середине.
По двору он шёл медленно, глядя под ноги. Если у детей мяч закатывался под его машину, он говорил только:
— Отойди.
И больше ничего.
От этого одного слова дети обижались, матери шептались, старухи у второго подъезда качали головами. А Гурам садился в свою «Ниву», и казалось, что оттуда, из-за мутного стекла, он видит весь двор насквозь – все окна, все чужие хитрости. Только ничего не говорит.
Бабки у второго подъезда знали про него всё…
Что он вдовец – хотя жены его никто никогда не видел. Что пьёт – хотя пьяным его никто не заставал. Что человек он тяжёлый, нелюдимый, может, и злой. Сплетня про таких людей растёт сама, как лебеда у забора: никто не сеял, а вон сколько.
Я слушала и кивала. Не потому что верила. Просто новому человеку легче кивать.
И тут из подъезда вышел Гурам.
Я про себя называла его камнем. Не злым камнем, нет. Просто тяжёлым, серым, обточенным временем. Такие камни лежат у речки: вода по ним бежит, дети по ним прыгают, а камень всё молчит и всё помнит.
Он спокойно подошёл к машине, остановился в трёх шагах, наклонился и заглянул под днище.
Потом цокнул языком. Дважды. Коротко, сухо. И щёлкнул пальцами.
Кот вдруг замолчал.
А потом из-под колеса медленно показалась серая морда с заплывшим веком. Кот вылез, сел на асфальт и посмотрел на Гурама.
Потом пошёл к нему. Не торопясь, не крадучись. Так идут не к хозяину даже, а к звуку, который когда-то значил: не бойся.
Двор выдохнул.
— Так это ваш кот?! — звонко спросила Римма Павловна.
Римму во дворе любили. Она была активистка: все телефоны записаны, все подъездные дела на ней, все объявления под её рукой.
Это она вызвала отлов – санитария, дети болеют, порядок должен быть. Теперь она смотрела на Гурама с тем тихим удовольствием, с каким человек находит виноватого.
— Значит, это вы их и плодите, — сказала она на весь пятачок. — Подкармливаете, вот и убирай потом за вами. Так я и знала!
Гурам не ответил. Он только коротко кивнул отловщику, словно давая понять, что здесь больше делать нечего, и ушёл в подъезд. Дверь за ним хлопнула.
Кот остался.
И я, грешным делом, поверила Римме.
Кот послушался Гурама – значит, хозяин. В школе у меня тоже бывало: на кого класс показал, тот и виноват. Потом разбираешься – нет, не виноват. А первое слово уже прилипло к человеку, как репей.
— Видали? — Римма обвела двор взглядом. — А с виду одуванчик.
Кто-то хохотнул.
Я не хохотнула. Но и не сказала ничего. А ведь молчание – это тоже слово. Только без голоса.
На другой день выяснилось, что хозяином Гурам не был.
Кот к нему не лез. Я видела своими глазами: Гурам выставил у подъезда блюдце, отошёл в сторону, а кот прошёл мимо и даже носом не повёл.
Спал он в сирени у моего крыльца, ходил за мной до магазина и обратно, будто давно меня знал. А слушался всё равно только Гурама.
Я попробовала позвать, дёрнул меня чёрт:
— Кис-кис-кис.
Кот зевнул и отвернулся.
Мне даже обидно стало. У меня восемнадцать лет жила персидская кошка Муся. Она меня по шагам в подъезде узнавала, встречала у двери, хвостом водила по ногам. А этот, серый, уличный, будто мной брезговал.
Зато стоило Гураму через двор цокнуть – кот шёл к нему, как по нитке.
Однажды я перехватила Гурама у мусорных баков:
— Не ваш, говорите?
— Не мой.
— А слушается отчего?
Он помолчал. Я заметила, что слова он доставал не сразу, а будто с дальней полки, куда редко заглядывают.
— После, — сказал он наконец. И ушёл…
Дома Оксана спросила, чего это я вожусь с этим бирюком, от которого весь двор нос воротит.
Я хотела объяснить – и не смогла.
Потому что объяснять было нечего. Был только серый кот под машиной, два коротких цоканья и то странное чувство, когда человек вроде грубый, а рука у него осторожная.
Римма тем временем пустила по подъездам листок:
«За очистку двора. Подпись, квартира».
Поймала она меня на площадке между этажами. Там у неё стоял фикус – большой, блестящий, с тёмными листьями. Римма протирала эти листья тряпочкой и разговаривала с растением тихо, ласково, как с ребёнком.
— Лидочка, — сказала она, — сын-то у вас в управляющей? Шепнули бы. Один звоночек – и вопрос с бродячими животными решен…
— С какими бродячими животными, Римма Павловна? Кот один.
— Сегодня один, завтра десять. Я ж о людях беспокоюсь…
Она поправила сумку и снова провела тряпочкой по фикусовому листу. Лист блеснул, как вымытый дождём.
И я почему-то вспомнила Армавир.
У нас там сосед держал голубятню. Голубей своих любил – чистил им ящики, гонял в небо, смотрел, как они кружат над крышами.
А соседскую собаку, что под забор лазила, травил отравой. И ничего у него в голове не спорило одно с другим. Голуби жили отдельно. Собака отдельно.
Вот и у Риммы Павловны: фикусам – ласковое слово и мокрая тряпочка, а коту – отлов.
Я тогда впервые посмотрела на неё косо.
Потом был случай с мальчишкой…
Пацан гонял мяч по двору, мяч закатился под «Ниву». Мальчишка полез следом, прямо на коленях, головой под машину. Тут вышел Гурам.
— Отойди.
Пацан надулся. Кто-то из соседей зашептал: опять, зверь, ребёнку слова доброго не скажет.
А Гурам сам опустился на колено. Кость у него хрустнула так, что я услышала. Он сунул руку под днище и вытащил оттуда вовсе не мяч, а кота.
Кот забился от чужой собаки к самым колёсам и сидел там, сжавшись в серый комок.
Гурам отставил его в сторону, потом достал мяч и сунул мальчишке.
— Голову под машину не суй, — сказал он. — Там не только мяч может быть…
Пацан умчался.
Соседи увидели только, что бирюк опять рявкнул на ребёнка. А я стояла близко и видела другое: как огромная Гурамова ладонь держала кота за шкирку. Держала осторожно.
Так осторожно держат то, что может сломаться не в руках даже, а от лишнего грубого слова…
Ночью пошёл дождь.
Не мелкий городской дождик, который только пачкает стекло, а настоящий южный ливень – густой, шумный, стеной.
Он бил по подоконникам, шуршал в листьях сирени, тёк по асфальту серебряными ручьями. Двор под фонарём стал мокрым и пустым. Машины блестели, как речные камни.
Мне не спалось. Я подошла к окну.
Под фонарём сидел кот. Мокрый, нахохлившийся, с опущенной головой. Он не прятался. Просто сидел, будто ждал чего-то, сам не зная чего.
А под козырьком подъезда, в трёх метрах от него, стоял Гурам. Курил. Дым сразу прибивало дождём.
Он смотрел на кота. И кот смотрел на него.
Потом Гурам докурил, открыл дверь подъезда, обернулся и цокнул. Через стекло я не услышала звука, но увидела, как кот вскинул голову.
И всё-таки не пошёл. Посидел, поморгал мокрым глазом и снова опустил морду. Гурам постоял ещё немного и ушёл один…
А я от окна отошла почему-то на цыпочках, словно меня могли услышать там, внизу, среди дождя.
Утром я постучала к нему. Открыл он не сразу.
В квартире у него было пусто и чисто. Стол. Стул. Узкая койка. На подоконнике – жестяная банка с окурками. И на стене фотография в рамке.
Молодой Гурам в форме. Прямой, сухой, почти красивый. Рядом – овчарка, рыжая с чёрным, уши торчком, глаза умные, настороженные. Такая морда была у этой собаки, что у меня вдруг перехватило горло.
— Это вы?
— Я. Погранотряд.
— Кинолог?
— Был…
И тут я сама всё поняла.
Команды, вбитые не в память даже, а в тело. Цокнуть – «ко мне». Щёлкнуть пальцами – «рядом». Такие вещи не уходят за тридцать лет. Они живут в руках, в языке, в походке.
Человек может забыть слова песни, номер части, чьё-то лицо – а собака его памятью остаётся.
— Так вы поэтому…
— Я ему ничего не командовал, — перебил Гурам. — Глянул под машину, он шипит. Цокнул не думая. А он пошёл. Не на меня. На звук.
Он помолчал и добавил:
— Может, жил у кого-то, кто его так же подзывал. Кот не язык помнит и не лицо. Помнит, как с ним говорили. Если звали по-доброму – он на доброту и идёт. К любому.
Я молчала. Всё оказалось проще и печальнее, чем двор придумал.
Не было никакого «нашёл своего». Были два чужих существа – старый человек и старый кот. И один случайный звук, который для обоих когда-то значил одно: иди, не бойся.
— А собака? — спросила я, кивнув на фотографию.
Гурам долго смотрел на рамку.
— Потерял. На службе.
И всё. По его лицу было видно: дальше спрашивать нельзя.
Потом он сказал:
— С тех пор не держу. Чтоб у пустой миски второй раз не стоять… — он посмотрел на меня прямо: — И кота не возьму. Не уговаривайте.
Я не уговаривала…
И почему он всегда смотрит под ноги, я тоже, кажется, поняла. Может, после потери люди так и ходят – будто всё ещё ищут на земле след.
Хотя, может, я и придумала. Я ведь тоже умею придумывать про людей лишнее, не хуже бабок у второго подъезда…
Кота забрала я.
Отмыла его в тазу, подстелив старое полотенце. Он терпел, только иногда жалобно ворчал, будто жаловался не мне, а судьбе. К ветеринару снесла. Ветеринар сказал: старый, лет восемь, веко уже не поднимется, а так здоров. Живучий.
Назвала я его Серый. Имени он не признал. Не отзывался.
Но в квартире поселился.
Оксана поворчала для виду, сын рукой махнул:
— Пусть живёт.
И странное дело: в их квартире у меня наконец появилось что-то своё.
Не чашка. Не полка. Не угол. А вот это живое существо у двери, которое ждало меня из магазина и молча шло следом по коридору. Ждало не потому, что обязано. А потому, что выбрало.
С Риммой Павловной вышло некрасиво.
На собрании она снова развернула листы: санитария, дети, порядок, ответственность жильцов. Говорила ровно, уверенно. Люди слушали. Кто-то кивал.
И тут Гурам, который за тридцать лет, наверное, не сказал двору ни одного лишнего слова, произнёс негромко:
— А место под вашим окном, Римма Павловна, верёвочкой для кого огорожено?
Стало тихо. Он продолжил так же спокойно:
— Я с «Нивы» каждое утро вижу, как туда чёрная машина встаёт. Тоже из-за болеющих детей?
Двор застыл.
Оказалось, место это Римма давно сдавала – за наличные, одному мужчине на чёрной машине. А тому не нравилось, когда под колёса лезет живность.
Кот портил ей не санитарию. Кот мешал доходу.
Римма свернула листы и села. Отлов больше не вызывала. Фикусы поливать, конечно, не бросила.
После этого Гурам стал выходить во двор чаще.
Не покурить, нет. Он шёл через весь пятачок к моей лавочке. Медленно, будто ему всё ещё надо было привыкнуть, что к кому-то можно идти без причины.
— Как там кот? — спрашивал он.
Серый сидел рядом со мной, сытый, чистый, гладкий. Было видно, что с котом всё в порядке. Гурам видел это не хуже меня, но всё равно спрашивал.
И я всё равно отвечала. Потому что спрашивал он, конечно, не про кота.
Вечерами двор становился мягче. Асфальт остывал. В окнах загорались жёлтые квадраты. Сирень у подъезда темнела и пахла всё сильнее, особенно после полива.
Где-то звякала посуда, кто-то звал ребёнка домой, кто-то закрывал форточку. Жизнь шла своим обычным ходом, но мне уже не казалось, что я в ней лишняя вещь.
Однажды я сказала:
— Научите меня цокать.
Гурам посмотрел с удивлением:
— Зачем?
— Стыдно. Кормлю я, а слушает он вас.
Он усмехнулся.
И впервые я услышала, как он смеётся. Смех у него был негромкий, с хрипотцой, будто давно не употреблялся и потому заржавел.
— Язык к нёбу, — сказал он. — Вот так…
Цок-цок.
Серый поднял голову.
Я попробовала. Получился мокрый пшик.
Кот посмотрел на меня одним здоровым глазом, понял, что ничего важного не происходит, и снова положил морду на лапы.
— Ещё, — сказал Гурам. — Язык выше.
Я цокала.
Выходило всё что угодно: «фьшь», «псь», какой-то смешной шорох, только не тот короткий уверенный звук, на который кот шёл, как по нитке.
Гурам наклонился, показал медленно, как надо ставить губы. Я уставилась на его губы – и вовсе сбилась.
Глупость, конечно. Старой женщине смешно краснеть. А щёки у меня горели, как у девчонки.
— Не выйдет у меня, — сказала я.
— Выйдет, — ответил он. — Не за один вечер…
И вот за это «не за один» меня почему-то зацепило. Один вечер – он один и кончился бы. А так выходило, что будет завтра. И, может быть, послезавтра…
На той неделе Серый поднялся с тёплых досок лавочки, потянулся, выгнул спину и ушёл в сирень спать. Ушёл с таким видом, будто решил: без него мы тут уж как-нибудь справимся.
Кот ушёл. Говорить вроде стало не о чем. Но мы сидели.
Окна загорались одно за другим. Над двором висел тихий свет. Сирень шуршала в темноте, и от неё тянуло влажной землёй.
Я всё думала: надо бы домой, Оксана ужин держит.
И не вставала. И он не вставал…
Цокать у меня так и не вышло.
Хотя, если честно, я и пробовала всё реже.
Автор ЮРИЙ СЕВЕРОВ
Источник: prikolisti.mirtesen.ru
Комментарии (0)
{related-news}
[/related-news]